ПОНОМАРЁВ А.М. Покров над руинами. Смоленск, 2004. - 88 с.


Пётр Барановский - студент строительно-технического училища инженера приорова, г. Москва (1912 г.)
Пётр Барановский - студент строительно-технического училища инженера приорова, г. Москва (1912 г.)


Болдин монастырь, 1929 г. Фото М.И.Погодина.
Москва. Крутицкое подворье.
Москва. Крутицкое подворье.

Интерьер квартиры Барановских в Больничных палатах Новодевичьего монастыря,

Руины колокольни Болдина монастыря, 1948 г.

Центр Дорогобужа, вид с городского вала, начало 1950-х гг.

Дорогобуж, Московская улица (ныне ул. Карла Маркса) в районе "Креста", 1912 г.

Студенты стройотряда "Реставратор" в немещом автомобиле, обнаруженном в результате раскопок у стен Троицкого собора Болдина монастыря, 1987 г. Фото Ю.Н.Шорина.

П.Д.Барановский, конец 1960-х гг.

Болдино. Музей партизанской славы, 1980-е гг. Фото A.M.Пономарева.

Дорогобуж. Мемориальный танк Т-34, 2004 г. Фото И.В.Шкурлова.

Болдин монастырь, Святые ворота, 1929 г. Фото М.И.Погодина.

Болдино, руины Троицкого собора с восточной стороны, 13 августа 1962 г. Фото П.Д.Барановского.

Церковь Введения при трапезной палате Болдина монастыря, вид с Троицкого собора, начало 1920-х гг. Фото П.Д.Барановского.

Восьмерик церкви Введения Болдина монастыря в период реставрации, 1920-е гг. Фото П.Д. Барановского.

Церковь Введения при трапезной палате Болдина монастыря, вид с Троицкого собора, начало 1920-х гг. Фото П.Д.Барановского.

Церковь Введения при трапезной палате Болдина монастыря, вид с Троицкого собора, начало 1920-х гг. Фото П.Д.Барановского.

Колокольня Болдина монастыря, начало 1920-х гг.

Болдино, дом казначея, 1970-е гг. Фото A.M.Пономарева.

Болдино, монастырская гостиница, 1929 г. Фото М.М.Погодина.

Возведение консервационной кровли над руинами трапезной палаты Болдина монастыря, 1965 г. Фото П.Д.Барановского.

Начало реставрационных работ на трапезной палате Болдина монастыря, 1963 г. Фото П.Д.Барановского.

Москва. Казанский собор в процессе реставрации П.Д. Барановским, конец 1920-х гг.

Москва. Охотный ряд. Церковь Параскевы Пятницы, отреставрированная П.Д. Барановским в 1924-27 гг., 1930-е гг.

Церковь на месте поселения прп. Герасима в Болдине, 1970 г. Фото Н.В. Каменева.

Болдино, дом настоятеля, 1970 г. Фото Н.В. Каменева.

Болдино. Привезли почту, конец 1960-х гг. Фото A.M.Пономарева.

Болдино. Рубка шатра консервационной кровли над руинами церкви Введения, П.Д.Барановский, В.Е.Бобылёв, A.M.Пономарев, 1966 г.

П.Д.Барановский в период проведения реставрационных работа на Введенском храме при трапезной палате Болдина монастыря, 1921 г.

Башня Николо-Корельского монастыря в музее деревянного зодчества в Коломенском, 2003 г. Фото A.M.Пономарева.

Резная фигура Николая Можайского из храма села Успенское-Шилово. Музей "Болдин монастырь", 1929 г. Фото М.И.Погодина.

Берёзовая роща, с восточной стороны территории Болдина монастыря, 1960-е гг. Фото П.Д.Барановского.

Храмы Петра и Павла (справа) и Варвары в Смоленске, 1996 г. Фото A.M.Пономарева.

Троицкий собор Болдина монастыря и яблоневый сад, вид от дома настоятеля, 1929 г. Фото М.М.Погодина.

Начало реставрационных работ на трапезной палате Болдина монастыря, 1963 г. Фото П.Д.Барановского.

Дорогобуж, 1970-е годы.

Чернигов. Церковь Параскевы Пятницы после реставрации.

Старая Смоленская дорога близ Болдина, 1983 г. Фото A.M.Пономарева.

Молебен на кладбище в Болдине, 14 мая 1990 г. Фото A.M.Пономарева.

Первая вечерняя служба в Болдине, 13 мая 1990 г. Фото А.М.Пономарева.

Т.П.Новиков, 1970-е гг. Фото A.M.Пономарева.

Болдино. М.Л.Громов, Т.П.Новиков, A.M.Пономарев, П.Д.Барановский, Е.М.Верченко у контрофорса с восточной стороны церкви Введения, начало 1970-х гг.

Разлив Днепра в Дорогобуже, 1970-е годы. Фото B.C.Усова.

Болдин монастырь из-за верхнего пруда, 1920-е гг.

Новый Иерусалим. П.Д.Барановский, 1950-е гг.

Москва. Церковь Зачатия Анны, "что в углу", начало 1960-х гг. Фото М.Л.Ильина.

Москва. Старый Английский посолъкий двор, 2003 г. Фото A.M.Пономарева.

Церковь Вознесения в селе Коломенском под Москвой, фототипия, конец XIX века.

Отдых французских солдат у Болдина монастыря. Литография по рис. X.Фабер дю Фора. 1830-е гг.

На большой дороге. Отступление, бегство. Картина В.В.Верещагина.

Болдино. Памятники на родовой усыпальнице Вистицких, 1920-е гг. Фото П.Д.Барановского.

Изразцовая печь из трапезной палаты Болдина монастыря. Экспозиция музея-заповедника "Коломенское".

Изразцы XVII века из Болдина монастыря.

А.Т.Калугин - командир легендарного партизанского отряда "Ураган", действовавшего в 1941-1942 гг. в округе Болдино.

Паникадило из церкви села Благовещенского, 1920-е гг. Фото П.Д.Барановского.

Городище Ховрач, 1929 г. Фото Н.И.Савина.

Церковь села Елесеенок, 1920-е гг.

Храм-усыпальница И.С.Барышникова в селе Николо-Погорелое, 1920-е гг.

П.Д.Барановский в Болдине, 1966 г. Фото A.M.Пономарева.

Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл проводит службу в Введенском храме Болдина монастыря, 22 сентября 2002 г. На заднем плане рака с мощами преподобного Герасима. Фото С.А.Грищенкова.

Москва. Андроников монастырь после реставрации, проведённой под руководством П.Д.Барановского.

П.Д.Барановский, конец 1970-х - начало 1980-х гг.

Гонец. Картина Н.К.Рериха.

Основание Москвы. Постройка первых стен в 1156 г. Картина A.M.Васнецова.

Москва. Храм Василия Блаженного. Фото A.M.Пономарева.

Недостроенный мост через реку Осьму, 1977 г. Фото A.M.Пономарева.

Писатель В.А.Чивилихин в гостях у П.Д.Барановского, 1982 г.

И.Ф.Борщевский, Е.И.Борщевская, П.Д.Барановский, М.Ю.Барановская, 1930-е годы.

Основание колокольни Болдина монастыря, вид с северо-запада, 1977 г. Фото A.M.Пономарева.

Смоленская крепостная стена. Фото М.А.Егорова.

Семиверхая башня Белого города в 17 веке. Картина A.M.Васнецова.

Макет колокольни с фрагментами древней кирпичной кладки. Вид с южной стороны. Фото А.М.Пономарева.

Ново-Иерусалимский Воскресенский монастырь, 1930-е гг.

Колокольня Болдина монастыря, восстановленная в 1987 г. Фото A.M.Пономарева.

Дорогобуж, конец XIX века. Фото С.И.Воронца.

Дорогобуж. Здание бывшей гостиницы, 2004 г. Фото И.В.Шкурлова.

П.Д.Барановский дома, 1976 г. Фото В.М. Рудченко.

Трапезная палата с церковью Введения, восстановленные в 1997 г. Фото A.M.Пономарева.

Современная жизнь Болдинского монастыря.

















 

ПОНОМАРЁВ А.М. Покров над руинами. Смоленск, 2004. - 88 с.

Очерк был написан к 100-летию П.Д.Барановского. Его сокращённый, журнальный вариант опубликован в №№ 4-5 журнала «Край Смоленский» за 1992 г. Также в сокращении он печатался и в сборнике «Пётр Барановский», вышедшем в 1996 году. Учитывая интерес к легендарной личности Барановского и культурно-историческому наследию, в настоящем издании предлагается полный вариант очерка с незначительными исправлениями и дополнениями.

«Болдинский монастырь - одна из выдающихся православных святынь Смоленской земли и России. Его возрождение из небытия есть беспримерный подвиг во имя будущности нашей страны. У истока этого великого дела стоял Пётр Дмитриевич Барановский - легендарная личность русской и мировой культуры. Пусть выход этой книги станет данью благодарной памяти сегодняшнего поколения его свершениям и его борьбе за спасение бесценных культурных сокровищ нашей Родины».

Е.П.Малик

Список иллюстраций:
001 - Пётр Барановский - студент строительно-технического училища инженера приорова, г. Москва (1912 г.)
002 - Болдин монастырь, 1929 г. Фото М.И.Погодина.
003 - Москва. Крутицкое подворье.
004 - Интерьер квартиры Барановских в Больничных палатах Новодевичьего монастыря, 1976 г. Фото В.М. Рудченко.
005 - Руины колокольни Болдина монастыря, 1948 г.
006 - Центр Дорогобужа, вид с городского вала, начало 1950-х гг.
007 - Дорогобуж, Московская улица (ныне ул. Карла Маркса) в районе "Креста", 1912 г.
008 - Студенты стройотряда "Реставратор" в немещом автомобиле, обнаруженном в результате раскопок у стен Троицкого собора Болдина монастыря, 1987 г. Фото Ю.Н.Шорина.
009 - П.Д.Барановский, конец 1960-х гг.
010 - Болдино. Музей партизанской славы, 1980-е гг. Фото A.M.Пономарева.
011 - Дорогобуж. Мемориальный танк Т-34, 2004 г. Фото И.В.Шкурлова.
012 - Болдин монастырь, Святые ворота, 1929 г. Фото М.И.Погодина.
013 - Болдино, руины Троицкого собора с восточной стороны, 13 августа 1962 г. Фото П.Д.Барановского.
014 - Болдино. Консервационная кровля над церковью Введения и трапезной палатой монастыря, 1968 г. Фото A.M.Пономарева.
015 - Восьмерик церкви Введения Болдина монастыря в период реставрации, 1920-е гг. Фото П.Д. Барановского.
016 - Церковь Введения при трапезной палате Болдина монастыря, вид с Троицкого собора, начало 1920-х гг. Фото П.Д.Барановского.
017 - Троицкий собор Болдина монастыря, начало 1920-х гг. Фото П.Д.Барановского.
018 - Колокольня Болдина монастыря, начало 1920-х гг.
019 - Болдино, дом казначея, 1970-е гг. Фото A.M.Пономарева.
020 - Болдино, монастырская гостиница, 1929 г. Фото М.М.Погодина.
021 - Возведение консервационной кровли над руинами трапезной палаты Болдина монастыря, 1965 г. Фото П.Д.Барановского.
022 - Начало реставрационных работ на трапезной палате Болдина монастыря, 1963 г. Фото П.Д.Барановского.
023 - Москва. Казанский собор в процессе реставрации П.Д. Барановским, конец 1920-х гг.
024 - Москва. Охотный ряд. Церковь Параскевы Пятницы, отреставрированная П.Д. Барановским в 1924-27 гг., 1930-е гг.
025 - Церковь на месте поселения прп. Герасима в Болдине, 1970 г. Фото Н.В. Каменева.
026 - Болдино, дом настоятеля, 1970 г. Фото Н.В. Каменева.
027 - Болдино. Привезли почту, конец 1960-х гг. Фото A.M.Пономарева.
028 - Болдино. Рубка шатра консервационной кровли над руинами церкви Введения, П.Д.Барановский, В.Е.Бобылёв, A.M.Пономарев, 1966 г.
029 - П.Д.Барановский в период проведения реставрационных работа на Введенском храме при трапезной палате Болдина монастыря, 1921 г.
030 - Башня Николо-Корельского монастыря в музее деревянного зодчества в Коломенском, 2003 г. Фото A.M.Пономарева.
031 - Резная фигура Николая Можайского из храма села Успенское-Шилово. Музей "Болдин монастырь", 1929 г. Фото М.И.Погодина.
032 - Берёзовая роща, с восточной стороны территории Болдина монастыря, 1960-е гг. Фото П.Д.Барановского.
033 - Храмы Петра и Павла (справа) и Варвары в Смоленске, 1996 г. Фото A.M.Пономарева.
034 - Троицкий собор Болдина монастыря и яблоневый сад, вид от дома настоятеля, 1929 г. Фото М.М.Погодина.
035 - Начало реставрационных работ на трапезной палате Болдина монастыря, 1963 г. Фото П.Д.Барановского.
036 - Дорогобуж, 1970-е годы.
037 - Чернигов. Церковь Параскевы Пятницы после реставрации.
038 - Старая Смоленская дорога близ Болдина, 1983 г. Фото A.M.Пономарева.
039 - Молебен на кладбище в Болдине, 14 мая 1990 г. Фото A.M.Пономарева.
040 - Первая вечерняя служба в Болдине, 13 мая 1990 г. Фото А.М.Пономарева.
041 - Т.П.Новиков, 1970-е гг. Фото A.M.Пономарева.
042 - Болдино. М.Л.Громов, Т.П.Новиков, A.M.Пономарев, П.Д.Барановский, Е.М.Верченко у контрофорса с восточной стороны церкви Введения, начало 1970-х гг.
043 - Разлив Днепра в Дорогобуже, 1970-е годы. Фото B.C.Усова.
044 - Болдин монастырь из-за верхнего пруда, 1920-е гг.
045 - Новый Иерусалим. П.Д.Барановский, 1950-е гг.
046 - Москва. Церковь Зачатия Анны, "что в углу", начало 1960-х гг. Фото М.Л.Ильина.
047 - Москва. Старый Английский посолъкий двор, 2003 г. Фото A.M.Пономарева.
048 - Церковь Вознесения в селе Коломенском под Москвой, фототипия, конец XIX века.
049 - Отдых французских солдат у Болдина монастыря. Литография по рис. X.Фабер дю Фора. 1830-е гг.
050 - На большой дороге. Отступление, бегство. Картина В.В.Верещагина.
051 - Болдино. Памятники на родовой усыпальнице Вистицких, 1920-е гг. Фото П.Д.Барановского.
052 - Изразцовая печь из трапезной палаты Болдина монастыря. Экспозиция музея-заповедника "Коломенское".
053 - Изразцы XVII века из Болдина монастыря.
054 - А.Т.Калугин - командир легендарного партизанского отряда "Ураган", действовавшего в 1941-1942 гг. в округе Болдино.
055 - Паникадило из церкви села Благовещенского, 1920-е гг. Фото П.Д.Барановского.
056 - Городище Ховрач, 1929 г. Фото Н.И.Савина.
057 - Церковь села Елесеенок, 1920-е гг.
058 - Храм-усыпальница И.С.Барышникова в селе Николо-Погорелое, 1920-е гг.
059 - П.Д.Барановский в Болдине, 1966 г. Фото A.M.Пономарева.
060 - Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл проводит службу в Введенском храме Болдина монастыря, 22 сентября 2002 г. На заднем плане рака с мощами преподобного Герасима. Фото С.А.Грищенкова.
061 - Москва. Андроников монастырь после реставрации, проведённой под руководством П.Д.Барановского.
062 - П.Д.Барановский, конец 1970-х - начало 1980-х гг.
063 - Гонец. Картина Н.К.Рериха.
064 - Основание Москвы. Постройка первых стен в 1156 г. Картина A.M.Васнецова.
065 - Москва. Храм Василия Блаженного. Фото A.M.Пономарева.
066 - Недостроенный мост через реку Осьму, 1977 г. Фото A.M.Пономарева.
067 - Писатель В.А.Чивилихин в гостях у П.Д.Барановского, 1982 г.
068 - И.Ф.Борщевский, Е.И.Борщевская, П.Д.Барановский, М.Ю.Барановская, 1930-е годы.
069 - Основание колокольни Болдина монастыря, вид с северо-запада, 1977 г. Фото A.M.Пономарева.
070 - Смоленская крепостная стена. Фото М.А.Егорова.
071 - Семиверхая башня Белого города в 17 веке. Картина A.M.Васнецова.
072 - Макет колокольни с фрагментами древней кирпичной кладки. Вид с южной стороны. Фото А.М.Пономарева.
073 - Ново-Иерусалимский Воскресенский монастырь, 1930-е гг.
074 - Колокольня Болдина монастыря, восстановленная в 1987 г. Фото A.M.Пономарева.
075 - Дорогобуж, конец XIX века. Фото С.И.Воронца.
076 - Дорогобуж. Здание бывшей гостиницы, 2004 г. Фото И.В.Шкурлова.
077 - П.Д.Барановский дома, 1976 г. Фото В.М. Рудченко.
078 - Трапезная палата с церковью Введения, восстановленные в 1997 г. Фото A.M.Пономарева.
079 - Современная жизнь Болдинского монастыря.

В Сборнике Актов Археологического Общества за 1911 год есть запись: "A.M.Гуржиенко представил наброски, исполненные г. Барановским с упразднённой церкви Болдинского монастыря, Смоленской губ., XVII века и заявил о том, что если Комиссия признает желательным, то г. Барановский летом 1912 года сделает обмер этого памятника". По всей вероятности, это было первое упоминание в печати имени человека, судьба которого склонила меня над листом бумаги, дабы попытаться донести до жаждущих то животворное воздействие, которое оказывал он помыслами и делами своими на общавшихся и работавших с ним.
Петру Дмитриевичу Барановскому было в то время почти двадцать лет. Наброски, сделанные с упраздненной шатровой церкви Введения при трапезной палате Болдина монастыря, стали результатом его первого выезда к сказочному архитектурному ансамблю XVI века. Этот выдающийся памятник русского зодчества был неведом Императорскому Археологическому Обществу в Москве. Монастырь располагался недалеко от города Дорогобужа Смоленской губернии, где прошли детские и юношеские годы Барановского.
Записью в Актах Археологического Общества отмечено вступление П.Д.Барановского на интереснейшее поприще исследователя истории архитектуры и русской культуры, реставратора. Из-за нагрянувших в 1917 году социальных потрясений его деятельность трансформировалось, конечно, не сразу, а постепенно, в мучительный и изматывающий, но благородный, а потому и животворный труд (напоминающий, скорее, ратный подвиг) по спасению и сохранению ПАМЯТНИКОВ МАТЕРИАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ, свидетельствовавших о ДОСТОЙНОЙ жизни в нашем Отечестве до революционных преобразований.
Об этом подробно и обстоятельно я узнавал из уст Петра Дмитриевича и из материалов, собранных в сотнях папок его домашнего архива. На это мне был отпущен почти восемнадцатилетний период - последний период его жизни. Но всё узнанное и услышанное лишь развивало и наполняло то первое ошеломляющее впечатление от погружения в новый для меня мир - МИР единый и неделимый, сотканный из судеб и дел многих российских поколений, МИР, который открылся мне во время ночного перехода с Петром Дмитриевичем из Болдина до Дорогобужа. У этого события была следующая предыстория.
Зимой 1966 года я прослышал о клубе "Родина", под сенью которого собирались москвичи, интересующиеся историей своего Отечества и озабоченные его судьбой. Самым привлекательным для меня было то, что члены клуба ставили своей задачей непосредственное участие в сохранении и восстановлении заброшенных усадеб, церквей и других памятных мест, множество коих видел я своими глазами в популярных в те годы туристических походах. Желание приложить свои силы на реставрационных работах и привело меня летом в студенческие каникулы на высокий берег Москвы-реки, в Крутицы, где собирались члены клуба "Родина".
Стефан Васильевич Моровец, обитавший днём и ночью в этом сказочном уголке старой Москвы, рыскал по городу в поисках и сборе фрагментов белого камня, древнего кирпича. Москва терзалась новой плеядой строителей "светлого будущего". Прорубались проспекты, сносилась, добитая за 50 прошедших лет коммунального использования, старая московская застройка. В Крутицы приносили остатки кафельных печей, древние кирпичи с клеймами, которые с нетерпением ждал большой их знаток и коллекционер Леонид Иванович Антропов, служивший в то время в усадьбе "Щелыково". Приезжая в Москву, он первым делом появлялся на Крутицах.
Собирал Леонид Иванович не только старинные кирпичи, было у него в памяти и в документах множество курьёзных историй, связанных с охраной памятников в Москве. Часто он вспоминал письмо в Министерство культуры СССР одного бывшего полковника, который рвался в конце пятидесятых годов продолжить великое дело преобразования Москвы в социалистический город. При этом автор письма упоминал, каких мук стоило это его стремление в тридцатые годы. Тогда он возглавлял бригаду по выкорчёвыванию деревьев по 1-ой Мещанской улице. Несогласные с подобными свершениями обыватели выплёскивали из окон домов на них ночные горшки.
Преобразователи 1960-х годов работали с большим размахом, но одновременно ширилось и противодействие диким акциям. На Крутицах можно было узнать все новости. Люди искали возможность объединиться для противодействия Молоху.
Узнав о моём желании поехать куда-нибудь на реставрационные работы, Стефан Васильевич сказал, что П.Д.Барановский - известнейший архитектор-реставратор - на днях выезжает для проведения работ в Смоленскую область, в Болдинский монастырь, и он собирает дружину. В тот же июльский вечер Стефан Васильевич повёз меня к Барановскому, который жил на территории Новодевичьего монастыря-музея. Музей был уже закрыт. На территории монастыря мы оказались только после того, как объяснили привратнику, что идём к Барановскому.
Пройдя длинным коридором бывших больничных палат, превращенных в коммунальную квартиру, в тёмном конце коридора мы постучались в дверь. "Войдите", - послышался властный грудной женский голос. Нас ждали. Пройдя в полумраке небольшой прихожей, отгороженной от пространства комнаты огромным шкафом и книжными полками, мы оказались в тускло освещенном кабинете. Это небольшое помещение, в котором практически всё пространство было занято стеллажами с книгами и папками, и было жилищем Барановских. В середине комнаты стояли столы, на которых стопками громоздились папки, альбомы, книги. Кругом были прилажены старинные вещи: иконки, изразцы. Женский голос, позволивший нам войти, принадлежал .Марии Юрьевне - супруге Петра Дмитриевича, которая находилась в пространстве между столом, стоявшем в центре, и письменным столом, прижатым к стене. Меня поразило благородство крупного женского лица.
Первое впечатление не обмануло. В дальнейшем, нередко бывая у Барановских, я с нескрываемым изумлением слушал рассказы Марии Юрьевны. О людях XIX века она говорила так живо, как будто это были её родственники, друзья или знакомые. Угощая чаем, а изредка и вишнёвой наливочкой, она обязательно напоминала: "А рюмочка из дома Грибоедова, а эта чашка из дома Вернадских..." и т.д., и т.п. В первый же приход бросились мне в глаза портреты декабристов, стоявшие на письменном столе, и гипсовая посмертная маска Пушкина на стене.
"Пётр Дмитриевич, к тебе пришли", - обратилась Мария Юрьевна в противоположную часть комнаты. Обернувшись в левый угол помещения, за грудой книг в нише старенького дивана я увидел небольшую, щуплую фигуру. Пётр Дмитриевич, видимо, утомлённый дневными походами по кабинетам и совещаниям, только прилёг, но не расслабился.
Для отдыха ему было достаточно минут 15-20, и он опять бодр и во все оружии.
Стряхнув дремоту и что-то сказав хрипловатым, глухим голосом, протянул он руку. Я неожиданно ощутил энергичное пожатие жилистой крепкой руки мастерового, а не старца, прожившего почти три четверти века. Одновременно с рукопожатием передо мной заискрились добрые, мудрые и необыкновенно живые карие глаза.
Очень часто впоследствии видел я, как загорались глаза Петра Дмитриевича. Обычно это было в связи с приятной новостью, с интересной мыслью, но чаще всего, когда к делу, которому он служил всю жизнь, подключались новые молодые люди. Иногда, в минуты недолгого отчаяния, он говорил, что, только видя, как много новых молодых людей интересуются историей, древними сооружениями (церквями, особняками и другими постройками) и в целом любым проявлением творчества человека, хочется работать и бороться. Он имел много оснований для такого отчаяния: слишком много мерзости, хамства и холуйства видел он на своём веку. Более того, он стал фактически свидетелем зарождения, взращивания и деятельности человека нового советского типа. Частенько вспоминал он героев Булгакова. Опубликованный в середине шестидесятых годов роман "Мастер и Маргарита" во многом образно предвосхитил царившую в стране чертовщину.
Оживление Петра Дмитриевича с появлением гостей в его келье было вызвано пробудившейся надеждой не потерять оставшиеся тёплые месяцы для проведения работ в Болдине. Тут же на столе появились старые фотографии замечательного архитектурного ансамбля, где был и стройный шатровый храм, монументальный пятиглавый собор, построенный по образцу кафедрального собора первопрестольной, а также необычная столпообразная звонница. Фотографии ансамбля сменились фотографией огромных груд щебня. "Это всё, что осталось в Болдине после фашистов. Завтра я еду в Смоленск, потом в Бол-дино, - сказал он. - Так что до встречи на Смоленщине". Затем живо объяснил мне маршрут, который, чувствовалось, стал для него привычным.
Только проследовав по нему, я смог оценить, сколь привычен был Пётр Дмитриевич к нашей действительности. Его не пугал проезд в битком набитом общем вагоне ночного поезда, тряский часовой переезд в пыльном, скособочившемся от чрезмерной нагрузки автобусе от станции "Дорогобуж" (ныне "Сафоново") до города Дорогобужа.
Древний, всего на три года моложе Москвы, Дорогобуж встречал приезжавших пением петухов в центре города, могучим холмом славянского городища и поражающей опустошённостью, будто он совсем недавно оставлен татарами. Конечно, это было впечатление неподготовленного приезжего. Пройдя однажды с Барановским по центральной улице города (к несчастью и до сих пор носящей инородное прозвище "Карла Маркса"), я увидел и построенный в XVIII веке магистрат, приспособленный под нужды пожарной охраны, а когда-то использовавшийся под картинную галерею, и своеобразные домики XIX века. На месте зеленого сквера у "Креста" (так издавна назывался перекресток в центре города), мысленно возникли арки торговых рядов, пережившие даже немецких захватчиков, но превращенные в щебень ретивыми градоначальниками в середине XX века.
Таких экскурсов в родной для Петра Дмитриевича город было множество, но пока впереди предстоял последний этап многотрудного пути: почти семнадцать километров от города до Болдина по пыльной в жару и разжиженной в ненастье, пристойно выглядевшей во времена Наполеона и фашистских орд, но не на нашем веку, Старой Смоленской дороге.
В шестидесятые годы ещё изредка пускали рейсовый автобус в направлении Болдина, но скоро лишили и этой радости. Появившаяся в хозяйствах техника (трактора "Беларусь") с колёсами в рост человека измочалила нежное полотно дороги, веками исправно служившее для гужевого транспорта.
Когда в конце 1980-х годов студенты Смоленского педагогического института обнаружили при разборке завалов Троицкого собора в Болдине у восточной стены три легковые автомашины германского производства, погребённые в марте 1943 года, их остовы напомнили мне фотографии затягиваемых песками судов, бороздивших когда-то растранжиренное Аральское море. Так что желающие попасть на островки жизни - в Болдино, Полибино, Васино и другие пункты тогдашнего Никулинского сельсовета - собирались обычно на пригорке у одноэтажного здания редакции районной газеты "Ленинская правда" в ожидании попутного трактора с тележкой или более комфортабельного транспорта - бортовой машины. Транспорт случался довольно редко и только часов с восьми утра до пяти вечера. В другое время только пешком. И не один раз пришлось прошагать Петру Дмитриевичу этот маршрут.
В Болдино ехали мы втроём: я - студент МЭИ, отдыхающий после окончания четвёртого курса, и десятиклассник с папашей. Это всё, что удалось наскрести в душной июльской Москве 1966 года. Весь народ уже разъехался. Ехали мы, по образному напутствию Леонида Ивановича Антропова - друга и соратника Петра Дмитриевича, вытягивать танк из болота.
Как я понял потом, это напутствие имело не только образное значение, но и прямой смысл. Барановский, взвалив на себя казавшуюся многим просто нереализуемой задачу спасения останков исторического наследия Болдина монастыря, открыл для себя необыкновенно драматичные и в то же время мужественные истории партизанского движения Великой Отечественной войны. Он с потрясающей логичностью вычленил то историческое звено, которое было понятно любому идеологическому чиновнику 1960-х годов и которое беспроигрышно позволяло вести борьбу за спасение бесценных исторических ценностей, имеющих многовековые напластования. Когда я ближе соприкоснулся с делами Петра Дмитриевича, то понял, что погружение в историю партизанского движения было не коньюктурной ширмой, скрывающей какие-то более важные для него интересы, а той неразрывной исторической вязью дел и судеб, знание и понимание которых создаёт необходимую среду для полноценного существования мыслящих существ.
Исповедуя своё миропонимание, Пётр Дмитриевич порекомендовал мне прочитать замечательную книгу югославского писателя Иво Андрича "Мост на Дрине", главным героем которой фактически является свидетель всех перипетий в течение многих веков - архитектурное сооружение, которое впитывает в себя всю информацию, поэтому и становится постепенно ПАМЯТНИКОМ. Для специалистов практически любой профессии подобный ПАМЯТНИК может быть источником информации. Но для того, чтобы сохранять ПАМЯТНИК, мало быть архитектором или инженером, необходимо впитать в себя весь спектр АУРЫ ПАМЯТНИКА.
Естественно, что эти мысли стали приходить мне только после долгих лет общения с Петром Дмитриевичем, сопоставления его с другими людьми, возделывающими эту же НИВУ. Равного ему что-то не видно. Кто-то, может быть, плодовитей по количеству печатных листов, кто-то по количеству званий, но по глубине проникновения, а по сему и верности служения звезде, озарившей его путь, вряд ли есть и будут ему равные. Он предвосхитил тот системный подход, о котором тоскуют все книжники, но который достижим лишь путём создания полноценной гуманитарной среды, и недостижим, по всей вероятности, в рамках каких бы то ни было догматов.
Партизанское движение вошло в плоть интересов Петра Дмитриевича. Вечерами мы шли к болдинским старожилам и записывали воспоминания всех очевидцев о военных днях. Картина складывалась запутанная и далеко не однозначная. Кто-то считал себя партизаном и свидетельствовал о своих подвигах, а местные жители в один голос говорили, что этот "герой" лишь отсиживался в лесу и отбирал у них последнюю картошку.
Болдино в конце 1941 года оказалось в печальном для нашей военной истории "Вяземском котле". Осколки четырёх наших армий, попавших в окружение, спасались в лесах. Многие из них организовывались в партизанские отряды. Освободив от фашистов большую территорию, они образовали в феврале 1942 года Дорогобужский партизанский край.
Пётр Дмитриевич наладил связь практически со всеми жившими ещё в то время партизанами. Небольшое каменное сооружение на территории монастыря, отбитое у совхоза, - церковка на месте поселения основателя обители преподобного Герасима - было незамедлительно приспособлено под музей.
Московский художник Карл Карлович Лопяло написал порядка сорока портретов партизан местного отряда "Ураган" и главных действующих лиц партизанского движения Дорогобужского края. Партизанская тема в Бол-дине доминировала. Реставрационные работы, которые Барановскому удалось начать на первом ярусе трапезной палаты, велись для создания Музея партизанской славы. Воскресные дни, свободные от работ на трапезной палате, посвящались экспедициям в леса за военными трофеями. В одну из таких экспедиций и удалось с помощью местных жителей отыскать в болоте увязший танк.
Пётр Дмитриевич загорелся идеей перетащить его в Болдино. А следует сказать, идеи свои он умел воплощать. И в данном случае он сделал всё, чтобы достать танк.
Одновременно с попытками вытянуть танк из болота Барановский добивался выделения танка Т-34 через Министерство обороны. Танк всё же был выделен, но установлен он был не на территории монастыря, как предлагал в своём проекте вяземский архитектор Смирнов, а в городе Дорогобуже. Увидев в ноябре 1967 года танк на постаменте в Дорогобуже, Пётр Дмитриевич сначала очень расстроился, так как знал о тенденции централизации. На его глазах проводились массовые перезахоронения погибших солдат с мест сражений в одну братскую могилу в городе - так проще. И музей, конечно, проще было создать в городе, а не в местах дислокации партизанских отрядов. Продолжалась кампания укрупнений, которая впоследствии вылилась в то, что большинство древних сёл и деревень было записано в число неперспективных, т. е. подлежащих стиранию с лица земли, населённых пунктов.
Так что танк, по воле местных властей, не добрался до Болдина, но, как говорится, что ни делается - всё к лучшему.
Конечно, его установка в Болдине явно не вязалась со всей окружающей средой, это вовремя понял Пётр Дмитриевич, а потому не проявил своей обычной настойчивости для достижения цели.
Однако вернёмся ко дню первого приезда в Болдино. Все три этапа дороги до Болдина, названные выше, мы осилили. Спрыгнув в облако пыли с шасси притормозившего лесовоза, наша компания оказалась около стены, кирпичная кладка которой частично выветрилась, а завершающий её карниз на высоте порядка трёх метров оплыл и порос травой. Акварельные тона бело-розового кирпича, сохранившаяся местами известковая обмазка свидетельствовали о дореволюционной культуре, а архитектурные детали уводили в более глубокие времена. Это была монастырская ограда. Построенная в середине XVIII века практически прямоугольником с периметром в 370 сажень, охватила она территорию монастыря. Угол ограды, до которого довёз нас лесовоз, был частично разобран.
По преданию, передававшемуся из уст в уста монахами, а до нас дошедшему из уст Барановского, в этом углу (а это был северо-западный угол) стояла башня, как и по другим углам ограды. Однако одному из настоятелей захотелось на месте башни сделать ещё одни ворота на территорию монастыря, и он приказал разобрать башню. При возведении арки ворот кладка рухнула, при этом погиб один из строителей. Это происшествие было воспринято Божьей карой за творимые дела, и образовавшийся пролом заложили без восстановления башни.
Каждый камень монастыря мог много поведать при желании вслушаться и понять историю, но это всё было впереди.
Проходя вдоль стены ограды монастыря, расчленённой пилястрами на прясла, каждое из которых было украшено рельефным крестовым углублением на всём зеркале, мы чувствовали инородность увиденного в безликой среде небогатых деревенских домишек послевоенной постройки. Почти в середине протяжённой стены ритмичный рисунок разбивался проёмом, перекрытым аркой, переходящей в могучий кокошник. Через эти ворота мы и вошли в монастырь.
Было солнечное утро, территория поразила изумрудной чистотой зелени, в отличие от серого пыльного бурьяна с внешней стороны ограды. Тихий Божественный Мир. Но где здесь величественные древние памятники, к встрече с которыми мы готовились? В центре территории огромный зелёный холм, местами поросший кустами бузины. Справа от него холм поменьше, похожий на огромную булаву, ощетинившуюся огромными угловатыми кирпичными глыбами. Я был подготовлен после первой встречи с Петром Дмитриевичем увидеть грандиозные руины, а увидел оплывшие холмы строительного мусора.
Конечно, только человек с великим воображением мог представить в этой ситуации образ уникального архитектурного ансамбля конца XVI века, включавшего пятиглавый Троицкий собор - самое монументальное российское сооружение времён царя Фёодора Иоанновича - и отдельно стоявшую невысокую, но выразительную шестигранную колокольню.
За холмами на втором плане проглядывалась новенькая шиферная кровля. Эта постройка, как ни сложно было сообразить, и ждала нашего участия. Сначала, однако, надо было устроиться. Мы направились к небольшому аккуратно побеленному домику справа от ворот.
Дело в том, что в Москве Пётр Дмитриевич предупредил нас, что жить мы будем в хороших условиях на территории монастыря. Я тогда ещё не представлял себе, как безразличен был Пётр Дмитриевич к устройству своего существования. Конечно, он не стал бы противиться хорошему жилью и питанию, но никогда не ставил всё это во главу угла. "За неимением гербовой, пишем на простой", - слышал я от него неоднократно. Так было и в Болдине, и в московской жизни. Так было и в Чернигове, когда при возрождении Пятницы он обитал в колокольне, довольствуясь скудной пищей и чаем.
Я никогда не слышал от него хлопот о личном устройстве и другой мирской суете. Всё было подчинено главному делу, Делу всей его подвижнической жизни - спасению остатков великой Культуры, следы которой он чувствовал даже под панцирем позднейших наслоений и упрощённых искажений, Культуры, величие которой он видел не только в архитектурных формах, но и в нерасторжимой связи поколений, оставивших след на Земле. Как мрачнел он и возмущался, когда излишне ретивые защитники начала летосчисления от залпа "Авроры" проповедовали классовый подход. Он говорил им, что у вас вся история сводится к тому, что одни пороли, а другие были пороты.
Жильцы белого домика направили нас к обветшавшему деревянному дому, стоявшему за выделенными нами могучими холмами, рядом с третьим холмом, над которым возвышалась шиферная кровля. Размеры и форма крыши над холмом поражали своей необычностью.
Только потом в процессе работ стало мне понятно, что крыша повторяла план древнего сооружения - трапезной палаты с примыкавшими помещениями келарской палаты и церкви Введения во Храм Пресвятой Богородицы, а с северной стороны - паперти. Уже к концу лета 1966 года стали вырисовываться снаружи остатки незаурядного сооружения XVI века - первого кирпичного здания монастыря. Замысловатая крыша покрывала основной объём остатков первого яруса трапезной палаты. Примыкавшая с севера "воздушная" сень защищала погребённые под щебнем и мусором остатки паперти, с которой был вход в главную одностолпную палату второго яруса. В северо-восточном углу к шиферной крыше примыкал четверик первых венцов рубленого шатра, запроектированного Барановским для консервационной кровли над подклетом церкви Введения.
"Реставрация начинается с крыши", - часто повторял Барановский, а так как реставрация достаточно длительный процесс "лечения" памятника даже при хорошей организации работ, облик консервационной кровли должен иметь достойный архитектурный вид. В Болдине возрождение предстояло явно нескорое. Только для разбора завалов требовалось вынести на носилках несколько тысяч кубометров щебня и мелкой кирпичной крошки.
Одно время Пётр Дмитриевич предполагал устроить под консервационным шатром летний приют для туристов, которые могли бы оказывать помощь при возрождении древних памятников. Помнилось ему, как при действующем монастыре каждый приезжающий бесплатно обеспечивался на три дня питанием и кровом в монастырской гостинице. Можно было не сомневаться, что каждый так принятый в монастыре приносил обители пользу пожертвованием либо добрым делом, превышая понесенные затраты.
Для завершения консервационной кровли необходимо было срубить шатёр. Эту работу и планировал, видимо, закончить в этом году Барановский.
Трапезная палата и шатровый храм занимали исключительное место в его жизни. Это и первая его работа по серьезному обследованию памятника с обмером и фотофиксацией. Это и уникальная по своей дерзости работа по заведению железобетонных связей, вместо утраченных дубовых, в разрушительные пустоты по периметру четверика и восьмерика храма. Мало того, что это было первое предложение по укреплению древнерусского кирпичного сооружения с помощью железобетона, необходимо учесть и сложность организации предложенных работ в Смоленской глубинке в 300-х километрах от Москвы в начале 1920-х годов нашего смутного века. Металл для связей доставался на разбираемых древних сооружениях Москвы. По железной дороге доставлялся до станции Дорогобуж, а уж от станции около двадцати километров по просёлку на подводах до Болдина.
Перед началом работ восьмерик храма был обжат деревянным корсетом, после чего каналы очищались и промывались. Нанимал для этой работы Пётр Дмитриевич наиболее смышленых изящных болдинский пацанов. Ведь нужно было с головой влезать в каналы, размеры которых в сечении составляли не более 50x50 см. После заведения металла бетонирование велось днём и ночью без перерыва. Работали самые умелые болдинские мужики, благо в ту пору оставалось несколько годков до "головокружения от успехов". Пётр Дмитриевич был один во всех ролях: он и автор проекта, и прораб, и мастер, он же отдел кадров и бухгалтерия. Именно такую организацию работ на сложных памятниках архитектуры он исповедовал всю жизнь. Шатровый храм был спасён.
Приведённый выше эпизод из Болдинской эпопеи - лишь тезисное изложение многих бесед с Петром Дмитриевичем об этом замечательном памятнике. Этот шатровый кирпичный храм являлся самым западным храмом, возведённым в "золотое столетие" Русской Архитектуры. Стройный монументальный шатёр как бы вырастал из соцветья кокошников, попарно завершавших каждую грань восьмерика. На долю этого замечательного памятника выпало быть свидетелем не только периода расцвета Русского государства, но и разорения нашествием Наполеона. А почти сразу после завершения архитектурного ансамбля монастырь пережил смену православных хозяев на просвещённых, но ослеплённых своей избранностью иезуитов, которые почти пятьдесят лет хозяйничали в обители и как бы отсекли многие события XVI века, чрезвычайно интересные для нас.
В начале XX века, когда монастырь впервые увидел Барановский, шатровый храм был обречён на гибель. Кирпичная кладка шатра, восьмерика и четверика была порвана многочисленными, в ладонь шириной, трещинами. Его обрушение сдерживал пристроенный монахами к апсиде в XVIII веке контрфорс и железная кровля, коронкой стянувшая шатёр. Доступ в храм был запрещён, для чего епархиальный архитектор повелел разобрать крыльцо у северной паперти, обеспечивавшее доступ на второй ярус трапезной палаты и в церковь.
Для исследователя русской архитектуры в Болдине монастыре было много соблазнов - могучий Троицкий собор с нахлобученной на позакомарное покрытие четырёхскатной кровлей, суровый столп шестигранной колокольни, поражавший неожиданными ракурсами, но лишённый поздней крышей изящного завершения тремя ярусами кокошников. Однако эти памятники не требовали экстренного вмешательства для спасения от гибели, как шатровый храм. И выбор был сделан. Так начинал Барановский, этому принципу был он верен всю жизнь. "Один спасённый памятник весомей десятка публикаций о погибающих памятниках", - формулировал он свою позицию.
Пройдя между двух холмов и обогнув руину под шиферной кровлей, мы вышли к обветшавшему дому, срубленному из брусьев, на которых местами оставалась дранка с обмазкой. Вывески, прибитые на стене дома, сообщали, что в нём помещается почтовое отделение и медпункт. Тут же был прибит большой лист железа, на котором с трудом можно было различить надпись, извещавшую о необходимости сбережения ценных руин архитектурных шедевров, взорванных фашистами при отступлении в марте 1943 года.
Несмотря на кару, обещанную советским законодательством за разборку руин на кирпич, в послевоенном Болдине процветал промысел по заготовке кирпича, который очень ценился в округе за своё отличное качество. Слава богу, что плохо было в то время с техникой и мусор от разобранных фрагментов нечем было сдвинуть в сторону, и он засыпал нижележащие фрагменты. Так выразительные, звучавшие реквиемом руины, постепенно превращались в оплывшие холмы.
Мы вошли в чудом уцелевшую монастырскую постройку. Отдельные комнаты-кельи, доведённые сельсоветовскими пользователями до "ручки", оставлялись. Одну из таких комнат в юго-западном углу дома, в которой в монастырские времена квартировал казначей, и облюбовал Барановский для приюта. Вход в неё был через помещение, служившее залом ожидания болдинского медпункта (вернее фельдшерского пункта). Местные старушки, ожидавшие приёма бойкой фельдшерицы Марии Ивановны, указали нам на комнату Барановского.
Петра Дмитриевича в Болдине не было, видимо, задержали дела в Смоленске. Без особого труда открыли мы немудрёный замочек и вошли в помещение, которое должно было стать нашим общежитием на время работ. В правом углу стоял небольшой топчан, похоже было, что это место хозяина, а слева почти половину комнаты занимали нары, на которых вполне могло поместиться человека три-четыре.
Когда-то крепкий дом, именно дом, потому что по всем меркам он отвечал хорошему городскому сооружению, даже ветхим достойно смотрелся по сравнению с убогими избами небогатой послевоенной постройки. Временщики постепенно оставляли в этом доме комнату за комнатой. В нескольких помещениях были уже обрушены потолки, досиживали свои дни и нынешние учреждения - почта и медпункт. В комнате Барановского были предприняты меры безопасности: матица укреплена стойками, подправлена печь и залатана кровля над комнатой.
Мог ли я подумать в тот момент, что этот полуразрушенный монастырский дом почти четверть века будет нам служить единственным пристанищем, когда на глазах гибли находившиеся в лучшем состоянии другие жилые монастырские постройки: дом настоятеля, и гостиница, и даже построенная в пятидесятых годах болдинская восьмилетняя школа. Аграрная политика, направленная на укрепление перспективных населённых пунктов, оказалась для российской деревни, и в том числе для Болдина, более губительной, чем минувшие войны и пожары. Если после войн и пожаров деревни с трудом, но отстраивались, то зачисленные в неперспективные, они просто стирались с лица Земли.
Расположившись в показавшейся нам сначала не очень уютной хибаре, мы пошли осмотреться. Конечно, наше внимание, в первую очередь, привлекало всё, что находилось в ограде. Холм под шиферной кровлей был местами раскопан, кое-где проглядывали остатки стен, выложенных из старинного большемерного кирпича с белыми толстыми швами.
Уметь "читать" кирпичную кладку - необходимое условие для желающих стать реставраторами, и научиться этому можно только работая рядом с мастерами своего дела. Много раз я наблюдал, с какой нежностью и трогательной заботой обращался Пётр Дмитриевич с каждым древним кирпичом. В то время в Болдине он больше работал не с чертежами и обмерами, а непосредственно на завалах. Его любимым инструментом была тяпка. Работы шли медленно, не хватало сил на разборке руин. Ему же не терпелось увидеть сохранившиеся подлинные части стен, вот и орудовал он тяпкой, разгребая мусор в местах, где мог встретиться оконный или дверной проём или декоративная деталь памятника.
Вокруг осматриваемого нами холма были груды рассортированного щебня и половняка, кое-где были аккуратно сложены небольшие штабели целого кирпича.
Каждую кирпичину Пётр Дмитриевич мог рассматривать внимательно, и они действительно были не похожи друг на друга. В основном кирпич был длиной 29-30 см, шириной - 14-16, а толщиной - 9-10 см. Встречались и кирпичи-богатыри, которые Барановский тут же относил в дом, приберегая для музея. Особый интерес представляли, конечно, кирпичи с пометками и с отпечатками ладоней и звериных лап. Кирпич был, конечно, местного производства. Это во второй половине XX века мы так "поумнели" и стали всесильны, чтобы возить глину из Литвы в подмосковный Загорск, дабы осчастливить паршивеньким, но по размерам похожим на древний кирпич, материалом реставраторов всей европейской России.
В отдельных местах из руин дыбились чужеродные железобетонные конструкции. Для нас они выглядели неестественными среди обломков средневекового кирпича.
В памяти Петра Дмитриевича каждая бетонная глыба воскрешала полные надежд и первых серьезных успехов насыщенные двадцатые годы. Какую нужно было иметь убеждённость в важности и необходимости своего дела, чтобы прийти на руины и в семьдесят лет начать всё сначала. И это в конце практически прожитой жизни - жизни, наполненной унижениями и оскорблениями, когда в столице разрушали только отреставрированные им Казанский собор на Красной площади и палаты Троекурова в Охотном ряду, когда в пожарном порядке приходилось обмерять завершения церквей, приводимых в гражданский вид. Лишь в редчайшие минуты отчаяния срывалось у Петра Дмитриевича: "Бросить бы всё, но не могу, так как вижу растущий интерес у молодёжи".
Он был прав - никакая мертвечина не сможет заглушить естественный ход жизни. Стояла уже воскрешённая прозрением и упорством Барановского из забытья и разрушенья черниговская Пятница. Только ради этого стоило жить и бороться. Часто вспоминал Пётр Дмитриевич, как помог в спасении Пятницы бывший в ту пору первым секретарём ЦК коммунистической партии Украины Н.С.Хрущёв. Однако, став закопёрщиком ускоренного строительства коммунизма, он же благословил разрушительную реконструкцию Москвы.
Удивительное дело, как меняет позицию вроде бы и неглупых людей приверженность одной генеральной линии. И какую нужно было иметь живость и гибкость ума Барановскому, чтобы в неравной борьбе находить большей частью убедительные доводы, спасшие от полного уничтожения многие Памятники Культуры. Здесь и постылые штыри вместо крестов на церквях, и попытки приспособить древние здания под склады и другие хозяйственные нужды. "Бывали хуже времена, но не было подлей" - очень точная характеристика годам двадцатого века, прожитым нашей страной.
Обходя раскопки в районе паперти, увидели мы, вероятно, недавно прибитую доску, на которой было написано: "Привет участникам партизанского Слёта". А у восточной стены ограды наше внимание привлекло небольшое кирпичное сооружение.
Как выяснили мы позднее, это была приведённое в гражданский вид, т.е. четверик церкви без глав и крестов, сооружение второй половины XIX века над самым памятным местом территории монастыря - местом, где в 1530 году под могучим дубом поселился инок Герасим. Остатки древнего дерева почитались в монастыре, и для их сбережения в конце XIX века была устроена над ними деревянная часовня. Какой мерзкой самоуверенностью нужно было обладать новоявленным коммунарам, чтобы приспособить это святое место под хранилище извести. А сама церковка использовалась до появления Барановского в Болдине в начале 1960-х годов под небольшой, местного значения молокозавод, ну а мы увидели над дверью небольшую надпись "Музей".
Следует отметить, что создание музеев в местах производства реставрационных работ являлось характерной чертой подхода Петра Дмитриевича к сохранению и изучению на месте памятников материальной культуры. Так было в Болдине в 1920-е годы, так было в Александровской слободе, Коломенском, Крутицах и других местах.
Недалеко от привлекшего наше внимание кирпичного сооружения, почти вплотную к восточной стене ограды монастыря стоял основательный деревянный дом с остатками наличников пропильной резьбы на шести окнах по западному фасаду. Это был дом настоятеля монастыря, заселённый в то время семьями учителей болдинской восьмилетней школы, которая в 1966 году действовала ещё в полную силу.
Учеников набиралось около ста человек. Учились дети из ближайших селений: Полибина, Полежакина, Абрамова, Милоселья и др. Это те населённые пункты, которые с трудом смогли возродиться после коллективизации и войны с захватчиками на 23-м году после освобождения Смоленщины от немецкой оккупации. Кто тогда мог предположить, что эти края ждут ещё большие испытания - тихий геноцид, изобретённый в извилинах голов потомков строителей "Солнечного Города". Зачисленные в неперспективные, заглушались места вековых поселений человека. В 1970-е годы в Болдине были закрыты школа, почтовое отделение, магазин. На произвол судьбы были брошены старики и старухи, на плечах которых держалась страна в войну и в послевоенные лихолетья. Молодежь вынуждена была переселяться из родных мест в города, где клеймилась ярлыком "лимитчик". Материальный и моральный ущерб, нанесённый Отечеству в последнюю четверть века, возможно, даже страшнее потерь Великой Отечественной.
Барановский появился в Болдине дня через два после нашего приезда. Было это под вечер. Пружинящей, решительной походкой проследовал он от Святых ворот нахоженной тропкой к дому казначея. Одет он был, несмотря на жару, в тёмно-серый костюм, немаркого цвета рубашку, при галстуке, а на голове серого цвета кепка. В руках у него был довольно увесистый портфель.
Выработанный с годами обычай одеваться в столь универсальную одежду позволял ему лазить по строительным лесам, обмерять шурфы и зондажи и, не устраивая маскарады с переодеванием, в той же одежде опрятно и достойно выглядеть в партийных и советских кабинетах, где часто велась основная борьба за спасение памятника.
Пётр Дмитриевич, видимо, не очень рассчитывал увидеть нас, а увидев, несказанно обрадовался и многократно повторял подходившим к нему местным жителям, что приехала бригада из Москвы для проведения реставрационных работ, хотя из нас троих никто не имел представления о реставрации. У меня, например, было только большое желание приобщиться к этому делу и небольшой опыт работы в студенческом строительном отряде предыдущего года.
Работая с Петром Дмитриевичем, я понял, что он никогда не надеялся получить специалистов высокой квалификации - он их готовил сам. Посвятив созданию государственной системы охраны и реставрации памятников культуры всю свою жизнь* он в полной мере осознавал печальные результаты действительности. С самых первых шагов в реставрации ему приходилось включать в сложный научный процесс людей, очень далёких от проблем работы с древними сооружениями. Он сам во многих случаях и организовывал производство работ. Пётр Дмитриевич не уставал повторять, что ведущим в реставрационном процессе должен быть архитектор-реставратор. Поэтому и взваливал он часто на себя обязанности и прораба, и мастера.
В рассказах Петра Дмитриевича о работах в Болдине в 1920-е годы раскрывалась вся методология и научная аргументация архитектурных и инженерных проблем реставрации, а также процесса организации работ. По совету Барановского я прочитал историю архитектуры, написанную Огюстом Шуази. Будучи инженером, Шуази написал блестящее исследование развития архитектурных форм исходя из развития конструкций и технологии строительства. Эта книга была впервые переведена на русский язык и издана в России в 1910 году. Прочитав её, я понял, что в подходе к изучению сооружения Барановский многому научился у Шуази. Эту книгу необходимо освоить каждому реставратору архитектурных памятников, потому что, не поняв конструкцию памятника и не вникнув в технологию его возведения, приступать к реставрации просто недопустимо.
О работах в Болдине в 1920-е годы есть несколько эффектных и убедительных абзацев в статьях И.Э.Грабаря, но они, естественно, не охватывают во всей полноте и многообразии сделанного Барановским. В папках у Петра Дмитриевича хранилось огромное количество фотографий, кроки, чертежей, дневниковых записей того периода, но, конечно, во много крат больше было в его памяти, и воскрешалось это вечерами за чаепитиями в обветшавших стенах дома казначея, также хранивших память о былом.
Первые реставрационные работы в Болдине удалось организовать Барановскому в 1919 году. Они финансировались музейным отделом Наркомпроса. Далее, одновременно с противоаварийными работами на шатровом храме при трапезной палате, восстанавливались растёсанные оконные и дверные проёмы, а также декоративные элементы. Это были первые опыты по восстановлению архитектурного облика древнерусского сооружения по сохранившимся в толще стен "хвостовым" частям кирпича.
Рассказывая об этих работах, Пётр Дмитриевич вспоминал, как он искал метод, позволяющий математически точно (очень любил он пользоваться этим словосочетанием) восстановить утраченное. Как-то в одной из книг прочитал он об электрохимическом методе восстановления чеканки на стёртых поверхностях монет. Метод был основан на том, что структура металла монеты "помнила" нанесённый чеканкой, но по прошествии веков утраченный рисунок. Эта мысль, видимо, послужила толчком, и Пётр Дмитриевич первым понял, что функцию "памяти" в массиве кирпичной кладки выполняют "хвостовые" части кирпичей срубленного орнамента. А так как все декоративные элементы выкладывались, как правило, только из целого кирпича, наращивая "хвостовую" часть кирпича до целого, можно было определить весь рельеф декора. Аналогично, при восстановлении растёсанных проёмов небольшие фрагменты кирпича или отпечатки его поверхности в растворе подсказывали место расположения утраченного кирпича. Пользуясь размером кирпича в качестве модуля, можно восстановить всю систему раскладки кирпича для каждого ряда кладки, определяя, таким образом, формы поверхностей, образующих проём.
Важнейшим вкладом в практическую реставрацию явилось восстановление конструкций четверика и восьмерика шатрового храма путём заведения внутристенных железобетонных связей. Толщи стен четверика и восьмерика на нескольких уровнях по всему периметру были пронизаны пустотами. Открывавшиеся при реставрации древних сооружений пустоты в стенах часто принимали за дымоходы и вентиляционные каналы. На примере шатрового храма в Болдине Барановский показал, что пустоты в стенах образовались от сгнивших дубовых связей, которые стягивали постамент шатра, как обручи бочку.
Кирпич - материал, который практически не работает на растяжение, поэтому для "погашения" горизонтальных нагрузок от могучего кирпичного шатра конструкция восьмерика и четверика была усилена материалом, способным воспринимать растягивающие нагрузки. Барановским было предложено вместо выгнивших дубовых связей ввести в образовавшиеся каналы железобетонные связи. Предложение использовать новый строительный материал при реставрации древнего сооружения было встречено насторожено, но после тщательного анализа принято к реализации. Благодаря этому Введенский храм был спасён от саморазрушения вследствие нарушения конструкции. Отдельные эпизоды из деятельности Петра Дмитриевича в Болдине в 1920-е годы, периодически всплывавшие в вечерних беседах, наполнялись массой житейских подробностей, имён и фамилий. Своими масштабными замыслами он втягивал в дело население всей округи. Это он, распределив обязанности по отдельным дворам, силами болдинских мужиков восстановил запруду у мельничной башни монастыря, возродив, таким образом, на месте болота верхний монастырский пруд. По его настоянию каждый двор села Усвятье участвовал в разборке и в перевозе в Болдино зимой 1923-1924 года деревянной церкви - предтечи многих нынешних экспонатов российских музеев под открытым небом. Бывая в Болдине лишь в периоды проведения наиболее ответственных работ, он смог сплотить группу единомышленников, взваливших на себя незнакомое музейное дело. В Болдино свозилась церковная утварь и книги из закрывавшихся церквей. Михаилом Ивановичем Погодиным была собрана интереснейшая коллекция церковной деревянной скульптуры Верхнего Поднепровья.
Недолгая жизнь была суждена музею в Болдине. В начале 1930 года его ликвидировали. Наиболее ценные экспонаты были перевезены в Дорогобуж, а частично и в центральные музеи. Всё собрание Дорогобужского музея бесследно исчезло в годы Великой Отечественной войны. Сигнал для последнего удара по духовной и культурной жизни в Болдине был дан репликой в газете "Правда" от 15 декабря 1929 года: "В селе Болдино Дорогобужского района монахи Болдинского монастыря срывают колхозное строительство. Работники Болдинского музея Главнауки помогают монахам, сдавая им в аренду имеющуюся при музее землю". Остававшиеся в Болдине монахи и директор музея Семён Фёдорович Бузанов были арестованы.
После рассказов Барановского нам стало понятно, как оказались железобетонные конструкции среди завалов из большемерного кирпича XVI века, и каждый раз, глядя на них, вставали перед глазами события далёких дней.
Появившись в Болдине, Барановский стал тут же анализировать сложившуюся ситуацию. План созрел молниеносно. Он не помышлял об отдыхе после утомительной дороги (позади был перелёт от Смоленска до Дорогобужа на самолёте, успешно заменявшем в 1960-е годы автобусное сообщение наших дней, и 15 вёрст пыльного большака). "Завтра в восемь утра нужно быть на пороге межколхозной строительной организации в Дорогобуже, - твёрдо сказал он. - Надежды на транспорт нет, поэтому нужно выходить не затягивая". Неожиданный поворот дела несколько нас озадачил, но Пётр Дмитриевич был непоколебим: "Надо идти". От бригады в поход с Барановским был направлен я.
С территории монастыря мы вышли уже в сумерках. Негромкий голос Барановского иногда ворчливо, а порою живо и с усмешкой комментировал окружавшее нас.
Досадно было видеть Барановскому состояние Смоленщины 1960-х годов. Он помнил многолюдные деревни и сёла этих мест, ухоженные поля, а монастырскую корабельную рощу, славившуюся стройными вековыми соснами и елями, упоминал при каждом рассказе о местных лесах. Заросшие ольхой и березняком луга и поля, завалы от беспорядочных самовольных порубок, нагромождения корней и поломанных стволов от так называемой мелиорации вызывали у него чувство досады. "Смоленская тайга", - с горечью часто произносил он. Природное окружение монастыря очень беспокоило Петра Дмитриевича. Добившись начала реставрационных работ в Болдине, он сразу стал хлопотать об охранной зоне, запретил беспорядочные самовольные порубки в березняке, выросшем за послевоенный период на поле с восточной стороны монастыря, и теперь окрепшую берёзовую рощу многие заслуженно именуют "Рощей Барановского".
Прийти на пепелище было нелегко. Хоть и закалён был Барановский в тридцатые годы, когда в Москве сносились только что отреставрированные им замечательные архитектурные творения, свидание с руинами своих первых свершений постоянно откладывал. И только в начале 1960-х годов, когда блеснул луч надежды, когда была близка к завершению работа Петра Дмитриевича по вызволению из плена позднейших наслоений древнейшего домонгольского памятника Смоленска - церкви Петра и Павла, решился он на поездку в Болдино.
Толчком послужило письмо местного краеведа Тита Петровича Новикова в областное Управление культуры, в котором сообщалось о том, что разбираются на кирпич бесценные фрагменты древних сооружений Болдина монастыря. Этого, конечно, Пётр Дмитриевич допустить не мог. Он организовал выезд в Болдино ответственных деятелей Управления культуры Смоленского облисполкома.
Слушая рассказ Барановского об этой поездке, я представлял, как невысокого роста старец с искренней убеждённостью и решительностью вдалбливал степенному, уверенному в своей значимости окружению необходимость сохранения и возрождения этой Российской Святыни. Пётр Дмитриевич показывал свои фотографии 1920-х годов, на которых были запечатлены выдающиеся памятники культуры, вспоминал, как неплохо уживались в Болдине немногочисленная братия во главе с последним настоятелем монастыря игуменом Пафнутием и музейные работники. Подспорьем в экономическом обеспечении музея и братии был доход от урожая с монастырского сада в семьсот корней 20-30-летних яблонь.
Выслушав вдохновенное повествование Барановского, один из управляющих культурой изрёк: "Монастырскую стену нужно восстановить, весь щебень (он указал на холмы, скрывавшие остатки замечательных сооружений) вывести для подсыпки дорог, а на территории монастыря посадить сад". Это радикальное предложение ошеломило Петра Дмитриевича, но его многолетний опыт спасителя позволил и в этой, почти безвыходной ситуации предложить вариант воскрешения. Выделило всё же Управление культуры небольшую сумму для начала консервационных работ в Болдине. Так удалось остановить процесс расхищения остатков былой культуры.
Вряд ли приходило в головы жителям округи, что тепло русских печей обеспечивалось мастерством монастырских тружеников, изготовивших в конце XVI века кирпич, превосходивший по своим качествам кирпич заводов Смоленщины 1960-х годов. Начало реставрационных работ положило конец промыслу по заготовке кирпича и щебня на территории монастыря.
Внедрять понимание значения каждого фрагмента, каждого кирпича от болдинских шедевров Петру Дмитриевичу приходилось не только простым жителям, но и с большей сложностью работникам сельсовета, которые по советским законам и должны были обеспечивать неприкосновенность заповедных руин. Когда выяснилось, что здание сельсовета, школа, медпункт и другие постройки, подконтрольные сельсовету, сооружались с использованием большемерного кирпича, дело было передано в прокуратуру, но, как у нас часто случается, виновных не оказалось. Порочна была и есть сама система охраны исторического наследия.
На натруженные плечи Барановского легла ещё одна ноша, одна из тех, которые и приземляли его и в то же время, как это всё очевиднее становится после его ухода, возвышали над массой радеющих лишь на словах о сохранении исторического наследия.
Поддержал Петра Дмитриевича директор Смоленской реставрационной мастерской Григорий Матвеевич Аптекин, но слабенькой в то время организации по силам оказалось лишь выпустить чертежи на консервационную кровлю над руинами трапезной палаты и церкви Введения. Где взять материалы, транспорт и рабочих для выполнения работ в Болдине?
Прекрасно понимая расклад действовавших в стране сил, Барановский своей убеждённостью и настойчивостью втягивает в Болдинскую эпопею бывшего партизана, а в пору начала работ секретаря Смоленского обкома КПСС Николая Ивановича Москвина. Подключает и первого секретаря Дорогобужского райкома КПСС Александра Владимировича Цыганова. Каждый наш выезд на Смоленщину начинался с визитов в эти кабинеты. Конечно, дело спасения и сохранения Памятников Истории и Культуры в этих кабинетах от проповедей Петра Дмитриевича не поднималось до основных задач рекрутированной гвардии, но без их поддержки организовать работы в то время было практически невозможно. И даже в пору каждодневных битв за урожай, мясо, молоко и т.д. в этих кабинетах Барановскому оказывалось содействие.
Что же касается чисто человеческого восприятия, то влияние сказывалось. Приятно было видеть, как очередной секретарь РК КПСС Алексей Филиппович Воробьёв, пожалуй, больше всех содействовавший работам в Болдине, привёз однажды к руинам монастыря в 1977 году новоиспечённого директора местного совхоза и сказал ему, что здесь находится самое главное богатство его хозяйства. Интуитивное чувство исторической преемственности сохранялось в людях, несмотря на многолетнее оглупление идеологическими догмами.
Водрузить консервационную кровлю над руинами было поручено, естественно, сверх основных плановых работ, председателю межколхозной строительной организации города Дорогобужа Сергееву Дмитрию Александровичу - тихому, интеллигентному руководителю с дипломом высшего педагогического образования. Инородно выглядел он в своём небольшом кабинете на Ямщине в окружении мужиковатой артельной команды. Этой команде и предстояло поздней осенью 1965 года после сдачи основных объектов колхозного строительства соорудить крышу. Остряки ухмылялись: "С ума сошёл дед, строит крышу над мусором в то время, когда не хватает жилья, школ, скотных дворов". Только оказалось, что дед-то был прав: нельзя построить Светлое Будущее, наплевав на прошедшие века.
Рассказывая о возведении крыши, Пётр Дмитриевич дивился мастерству и отчаянности строителей, которые, взбираясь по обледенелым руинам, затаскивали наверх конструкции кровли. Один мужичок оказался потомственным плотником из Бизюкова - местечка западнее города Дорогобужа. Бизюковские плотники славились на всю округу, они строили в Болдине в конце XIX века дом настоятеля и дом казначея, а позднее и корпуса гостиницы. Следует отметить, что Барановский в своих расспросах и следующих за ними повествованиях всегда находил нити, связывающие воедино судьбы отдельных людей дней минувших и настоящего времени.
Печальна оказалась, однако, судьба потомственного плотника. Возвращаясь однажды на выходные дни в родные места, а рабочие дни и тем более недели заканчивались у рабочих, как правило, обильными возлияниями "Солнцедара", он свалился, не дойдя до дома, и отморозил руки. Вот такая запьянцовская, отчаянная команда начинала работы в Болдине, ютясь вместе с Барановским в небольшой комнатке дома казначея.
Барановский прекрасно знал отечественную действительность и не роптал, а учил окружающих своим ответственным всепоглощающим служением Делу. Конечно, не было в нём ни грамма начальственного отношения или академической брезгливости, а потому и величали его просто и уважительно: "Профессор". В памяти Петра Дмитриевича хранилось много имён каменщиков и плотников, с кем довелось ему поработать за долгую жизнь. Любил он вспоминать, как приехал в Чернигов к руинам церкви Параскевы Пятницы спасать остатки древнего сооружения. Для работ ему выделили бригаду. Как оказалось, эта бригада была послана в помощь возрождающемуся городу из Москвы. Сформирована она была ещё в тридцатые годы из московских татар для освобождения столицы от средневековой застройки. Увидев знакомого по Москве архитектора, бригадир посоветовал ему быстрее всё замерить, так как в Москве им приходилось иметь дело с более прочными сооружениями, а с этой рухлядью они расправятся быстро. На что Барановский им ответил, что здесь задача другая: нужно бережно разобрать порушенное, освобождая и укрепляя остатки памятника домонгольского периода. Так, руками, которые уничтожали Златоглавую, начал Барановский творить Чудо покаяния - возрождать из небытия храм Параскевы Пятницы, сконцентрировав в одном лице талант исследователя и зодчего. Пожалуй, одной этой работы достаточно, чтобы вписать имя Барановского в Золотой Фонд творцов Славянской Культуры.
Пройдя вдоль северной стены ограды монастыря, мы повернули направо - на дорогу, служившую въездом в Болдино со Старой Смоленской дороги. До неё было метров триста. Слева стеной стояли берёзы болдинского кладбища. Этот поход с Петром Дмитриевичем был для меня путешествием в историю древнюю и в отстоящую всего на полвека, но далёкую, как история чужой страны. Шли мы небыстро по неплохо различимой в темноте, выжженной грунтовой дороге. Ничто не отвлекало, и потому всё внимание было сосредоточено на неторопливой беседе с Барановским.
Как-то, при одной из встреч в Москве, Пётр Дмитриевич показал мне фотографии надгробий, украшенных резными досками. Оказалось, что это фотографии болдинского кладбища. В 1960-е годы ничего примечательного, а тем более имеющего художественную ценность, на этом кладбище не было. Опустошение коснулось и вечных мест. Приезжая в Болдино, не раз потом мы заходили на кладбище, чтобы поклониться достойным людям, жившим в этих краях и участвовавшим в реставрационных работах 1920-х годов.
Однажды (было это в 1971 году) после оживлённой и горячей беседы с Титом Петровичем Новиковым, который посильно участвовал в реставрационных работах и присматривал в наше отсутствие за музеем, мы вновь направились на кладбище. Дело было в том, что Тит Петрович неожиданно признался, что он участвовал в ликвидации мощей преподобного Герасима в мае 1922 года. Он рассказал, как были вскрыты два захоронения - белокаменный саркофаг преподобного и лежавший рядом деревянный гроб Салтыкова. В задачу государственной комиссии входило не серьёзное исследование феномена воздействия в течение нескольких веков на верующих людей останков Преподобного, а грубое, примитивное навязывание своего восприятия действительности взамен существовавшего Ореола Таинства.
Как показали раскопки 2001 года, не добрались хулители до Святых мощей Преподобного. Они были обретены в южном приделе Троицкого собора монастыря. Подробнее об этом рассказано в "Смоленских епархиальных ведомостях" за 2001 г., № 3.
По словам Новикова, в саркофаге были обнаружены завёрнутые в парчу останки, по размерам похожие на детские. Саркофаг был увезён в неизвестном направлении. "А что вы сделали с мощами?" - не терпелось узнать нам. "Захоронили с останками Салтыкова на болдинском кладбище", - невозмутимо ответил Тит Петрович. Тут же мы потащили его на кладбище, где он показал место захоронения, специально отмеченное большим валуном и посаженой берёзкой.
Много путанного было в рассказах и взглядах Тита Петровича, но он поражал нас удивительной памятью на имена, даты и события, в которых сам участвовал. Поэтому всё выглядело вполне достоверно и, не рассчитывая на указанные ориентиры, мы сделали обмерную привязку указанного места к другим, более прочным ориентирам.
Восстановить могильный холмик над тем, что было захоронено на кладбище в мае 1922 года, удалось только после смерти Петра Дмитриевича, в 1990 году, ко дню памяти преподобного Герасима (14 мая) стараниями Сафоновского благочинного, игумена Антония. Это стало возможным только благодаря большим переменам в жизни нашей страны, которые наступили во второй половине 1980-х годов и после приезда в Болдино архиепископа Смоленского Кирилла.
Крест на могилку оперативно сделал Семён Родионович Турченков, семья которого, пожалуй, больше всего ратовала за возрождение православной жизни в Болдине и во многом поддерживала реставраторов. Супруга Семёна Родионовича
Анна Яковлевна возглавляла почтовое отделение в Болдине, что квартировало в доме казначея, и Пётр Дмитриевич часто расспрашивал её о трагических днях немецкой оккупации. Простые, но весьма образные повествования свидетельствовали о наблюдательности и сопричастности происходившему впечатлительной рассказчицы, что очень трогало Барановского.
Кстати, и Тит Петрович был очень колоритной личностью, сформированной Пролеткультом. Сын генерала ("Батька имел ромб", - уважительно говорил он), с юных лет он был втянут в идеологическую ломку. Его язык, манеры были сродни героям "Города Градова", "Котлована" и других произведений Андрея Платонова. Ходил он непременно в галифе, сапогах, а на голове картуз (шляпа - головной убор враждебного класса). Где-то в Белоруссии жила его дочь Эра Титовна, имя которой он вытащил, как в лотерею, из картуза, куда набросали записки в хмельном застолье его партийные товарищи. Войну он встретил на западной границе в Ломже, а закончил в Германии, будучи комендантом небольшого немецкого городка. После войны работал в газете и на партийных постах. Непримиримый атеист, он во всех сооружениях Болдина монастыря видел мощные оборонные цитадели. Узкие световые окошки были непременно амбразурами, а возведённые монахами у стен трапезной палаты и церкви Введения контрфорсы - капонирами. На склоне лет, отторгнутый от активной общественной жизни политической "ломкой" конца пятидесятых годов, пережив крушение идеалов, он неприхотливо вкушал земные радости сознанием, отброшенным почти на тысячелетие - к язычеству. И только, как бы оправдываясь за свою вполне естественную немудреную работу по вязке банных веников и сбору корья, говорил, что это он делает по поручению партийной организации горкомхоза, где числился на учёте. Живя в одной из комнатушек дома казначея, он иногда проводил экскурсии школьным группам. И в этом случае Пётр Дмитриевич был терпим, втягивая в дело спасения и восстановления Памятника человека, который участвовал в закрытии многих храмов Дорогобужского края.
Умер Т.П.Новиков 1-го апреля 1974 года. Совершенно случайно мы с Петром Дмитриевичем оказались в день его похорон в Дорогобуже. Приехав в Смоленск для организации работ в летний сезон, мы решили заехать и в город Дорогобуж. Проезжая мимо Заднепровского кладбища, мы встретили похоронную процессию, которая поразила торжественностью - флаги, оркестр. Несколько позже в райисполкоме узнали, что город хоронил старого большевика. Конечно, мы пошли поклониться памяти Тита Петровича, с уходом которого уходила целая эпоха: путанная, страшная, бесчеловечная, к большому сожалению, сидящая в чём-то в каждом из нас. Выросшим в этой среде ещё долго блуждать в потёмках, так как слишком много ориентиров уничтожила и поуродовала революционная пучина.
Быть в Дорогобуже и не попасть в Болдино мы, конечно, не могли, но сухопутной дороги до Болдина по весне, как правило, не бывало. Дело в том, что на отрезке от Дорогобужа до Полибина большак проходил по левобережным заливным лугам, в центре которых протекает река Осьма, впадающая в Днепр. Весной всё прилегающее к берегам Днепра и Осьмы пространство превращается в дно моря. С древних времён по весне все посольства в Московию, следовавшие по Смоленскому тракту, перебирались через Днепр несколько выше Полибина - на переправе в районе Молодилова. Для нас оставался путь только по воде.
На следующий день выделили нам в райкоме партии моторную лодку. Для Петра Дмитриевича отыскался и тулуп. Около часа добирались мы до Полибина, отстоящего от Дорогобужа по дороге всего километров на восемь. Моторист ловко отслеживал изгибы Днепра по редким кустикам, торчавшим из безбрежной водной глади. Барановский вспоминал, что до войны рассматривался вариант строительства Верхнеднепровской гидроэлектростанции, и тогда весенние беды длились бы целыми годами. Здравый смысл в то время победил, и не сотворили новое болото на месте богатых заливных лугов, но неустанные преобразователи всё же добились своего, загубив луга неумелой мелиорацией уже в конце 1970-х годов.
Пример же умелого использования человеком окружающей природной среды был дан монахами в Болдине. Запруженные небольшая речушка и ручеёк своей водной гладью с трёх сторон отделяли монастырь, служивший образом рая на земле, от среды обитания мирян. Устроенные в местах запруд мельницы приносили монастырю доход от помолов, а пруды служили для разведения рыбы и поливного земледелия. Лёд, заготавливаемый по весне перед вскрытием водоёма, обеспечивал надёжное хранение в летний период съестных припасов в хозяйственных помещениях трапезной палаты.
По просьбе Петра Дмитриевича художники К.К.Лопяло и С.Б.Отрощенко делали живописные реконструкции природного окружения Болдина монастыря и, естественно, это помогало воздействовать на людей, наделённых властью, но часто лишённых способности воображения. Казалось, образ монастыря, отражавшегося в зеркальной глади водоёмов, постоянно стоял перед глазами Петра Дмитриевича. Могучие валуны в основании монастырской ограды XVIII века создавали пейзаж, перекликавшийся с пейзажами русского севера. Для подчёркивания суровости явно не хватало елей и сосен.
В ноябре 1967 года мы попытались восполнить этот недостаток и посадили с восточной стороны монастыря на опушке берёзовой рощи порядка двадцати молоденьких ёлочек, но из-за беспризорности территории они были затоптаны и поломаны совхозным стадом в первую же весну. Так постоянно губились многие начинания, ведь Памятник охранялся государством, у которого хватало других первостепенных забот. Мы жили в тот период, когда уже прекращалось уничтожение ради искоренения тёмного прошлого, но продолжалось уничтожение ради сиюминутной выгодности и экономичности.
Далеко отстояло от нас то первобытное варварство, когда сбивали кресты и сбрасывали колокола, но хотелось понять чувства, двигавшие сознанием людей. По рассказам местных жителей, кресты с храмов Болдина монастыря сбрасывал сухорукий инвалид по фамилии Вещунов. Управляясь одной рукой, забирался он на главы Троицкого собора и колокольни. Не удалось добраться ему только до креста на шатровом храме при трапезной палате. И вот ведь судьба - уцелел он, забираясь на труднодоступные главы, а несколькими годами позже не удержался на ветвистом дереве, упал, сломал позвоночник и скончался в муках недвижения.
Не укладывались в голове дела и поступки наших соотечественников. Ещё недавно смиренно взирали они на храмы и монастыри, и вот первое оболваненное поколение крушило кресты, иконы, уничтожало свою родословную. Какой ненавистью и дикостью нужно было напитаться, чтобы устроить в склепах на территории монастыря силосные ямы и ледники, чтобы в самом святом месте - часовне над остатками древнего дуба преподобного Герасима - устроить склад извести? Видимо направляющей силе хотелось до основания вытравить то Святое, что веками очищало человека от скверны и вдохновляло на труд и подвиги. Так, в начале тридцатых годов входило в силу поколение, воспитанное под гимн "Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем..." Не до созиданья было, слишком много надо было порушить. Кстати, и следующие поколения преобразователей свои неудачи часто связывали с тем, что не всё ещё порушено.
Однажды, будучи на квартире Барановских в Москве, Пётр Дмитриевич протянул мне свеженький журнал, с горькой иронией обратив внимание на фотографию и заголовок перед статьёй, которая называлась: "Новое строительство и помехи на его пути". На фотографии была громада московской гостиницы "Россия", нависшая над небольшой церковкой Зачатия Анны, "что в углу". Пояснений не требовалось. Зодчим коммунистического города очень мешали древние сооружения. Это сейчас они пытаются вписать в свой актив сохранившиеся крупицы. А сколько трудов стоило Барановскому и его единомышленникам отстоять отреставрированную ныне застройку московского Зарядья. По первоначальному проекту застройки Зарядья предполагалось снести все старые постройки, а выдающиеся архитектурные сооружения - церковь Зачатия Анны и участок Китайгородской стены - распилить и перенести в музей под открытым небом в село Коломенское. И лишились бы мы тогда Старого Английского посольского двора, церкви Варвары, построек Знаменского монастыря и многих других замечательных сооружений древней столицы. Вряд ли кто из гостей Москвы пытается запечатлеть на память безликий айсберг гостиницы, все взоры обращены к живописным и человечным древним постройкам.
Что касается радикального замысла о переносе памятников в музей для обеспечения лучшей сохранности, то это предложение могло сбить с толку только начинающих, а не Петра Дмитриевича, так как он всегда стоял на том, чтобы сберечь памятник на месте с сохранением окружающей среды. Но часто силы были неравны, и в лабиринтах современных зданий ЦК КПСС до сих пор стоят упакованные в металлические корсеты кирпичные блоки палат XVI века.
В конце 1960-х - начале 1970-х годов Барановский одновременно вёл в Москве борьбу за сохранение заповедных территорий Коломенского и Крутиц, за спасение дома В.И. Даля и застройки Грузин, руководил реставрационными работами на Митрополичьих палатах и церкви Воскресения, и, конечно, заботы, связанные с Болдиным. Работоспособность Петра Дмитриевича поражала всех общавшихся с ним. И это было на восьмом десятке многотрудной жизни. Когда же я попытался уложить во временные рамки работы Барановского 1920-х годов, то явно не хватало дней в году и часов в сутках, но все дела налицо, и можно только благодарить Создателя, явившего этого уникального Человека в сложнейшую эпоху для нашего Отечества.
Выйдя на большак, мы повернули налево. Надежды на попутный транспорт почти не было, и потянулась с холма на холм невидимая нам лента, бывшая когда-то единственной сухопутной дорогой, связывающей Россию с Европой. По сторонам изредка попадались мрачные громады. -"Это сохранившиеся Екатерининские берёзы, которыми была обсажена древняя дорога, - пояснял Пётр Дмитриевич. - Они были свидетелями похода на Москву Наполеона. Сопровождавший его художник Фабер дю Фор изобразил их на переднем плане своей путевой зарисовки "Отдых французских солдат у Болдина монастыря"-. Тут же в памяти всплывали и знакомые со школьных лет берёзы на картине Верещагина, где плетутся по заснеженному тракту оборванные, закутанные в обрывки одежд остатки армии, покорившей почти всю Европу.
Тема Отечественной войны 1812 года постоянно присутствовала в рассказах Барановского, в музейчике на территории монастыря висело несколько репродукций с картин Прянишникова и Верещагина. Однажды Пётр Дмитриевич достал из своего портфеля старую фотографию, на которой были запечатлены две колонны, заключённые в прямоугольник изящной кованой ограды. Фотография была извлечена для опознания фрагментов кованых решёток, найденных при раскопках трапезной палаты. Хозяйственные колхозники всему находили применение по своему разумению. Вот и использовали они звенья кованой ограды в качестве решёток на окна, а гранитные колонны были переправлены к берегу пруда, и местные женщины полоскали с них бельё. Усилиями Барановского колонны были возвращены на своё место у южной стены Троицкого собора. Под ними покоятся члены семьи Вистицких, среди которых четыре генерала Русской армии. Один из них - генерал-квартирмейстер 2-й русской армии Михаил Степанович Вистицкий, портрет которого висит в Эрмитаже в славной галерее героев 1812 года.
Непросто было Петру Дмитриевичу водрузить памятники на своё место, так как симпатичный и уважительный, но уж очень запуганный указаниями из центра директор болдинской школы очень опасался преследований за эти деяния, т.е. за восстановление памятников помещикам. Помогая организации реставрационных работ и в житейских делах, этот добрый и очень порядочный человек был чрезвычайно озабочен, чем будет завершаться рубленый шатёр над остатками Введенской церкви. Он облегчённо вздохнул, когда увидел наверху нейтральный скромный небольшой шпиль. Много лет спустя, осенью 1987 года, встретил я этого уважаемого человека в Дорогобуже, и он первым делом мне сказал: "А на колокольне-то - ЕСТЬ!" Так отреагировал он на водружение на восстановленной колокольне в Болдине КРЕСТА, не решаясь при этом произнести много десятилетий запретное для педагогических работников слово. Поистине - наш путь и далёк, и долог...
Раза два пыльную ленту дороги, плавно огибавшую пологие холмы, освещали фарами машины, доверху нагруженные духовитым сеном. Надежды наши подъехать на машине, появлявшиеся с первыми световыми зайчиками на горизонте, исчезали в пыльном мареве, тянувшемся за машиной. Мы опять погружались в темноту. Миновали, правда, оставшиеся в стороне от дороги Холмец и Милоселье по левую сторону и Полежакино с Никулиным по правую. Пётр Дмитриевич вспоминал, как вывозил в Болдино остатки большой библиотеки из имения Воронца, бывшего когда-то рядом с Никулиным, память о котором сохранилась на месте лишь в кирпичах фундамента церкви.
Болдино было ковчегом для восточной Смоленщины, но и сюда вскоре нагрянули неутомимые преобразователи. И тогда Барановский предпринимает отчаянные попытки спасти сокровища, разделяя частично их между областным музеем и центральными музеями. Таким образом, сохранилась, например, часть круглой изразцовой печи XVII века из трапезной палаты Болдина монастыря, которая сегодня находится в экспозиции музея в с. Коломенском, именуясь печью из Дорогобужа.
Изразцы и вообще керамика занимали в жизни Петра Дмитриевича особое место. Начиная с первой акварельной зарисовки печи XVIII века из церкви Введения Болдина монастыря, которая поразила членов Императорского Археологического Общества ещё в 1912 году, до вершин отечественного изразцового искусства в Ново-Иерусалимском монастыре и в Крутицах. Найдя в 1920-е годы в ендовах сводов первого яруса трапезной палаты в Болдине замечательные многоцветные изразцы семнадцатого века, он сделал вариант реконструкции уникального в своём роде интерьера одностолпной палаты, столп которой был украшен изразцами с рельефным растительным орнаментом по белому фону. Изразцовое убранство столпа и богатейшее многоцветье изразцов круглой печи создавали интерьер, равного которому, пожалуй, не было в XVII веке и в столице.
Проходя по небольшому деревянному мостику, под которым журчала небольшая, но быстрая речка Сукромля, Пётр Дмитриевич обратил моё внимание на километровый столб, установленный прямо на мосту. До Смоленска - 100 километров, а до Вязьмы - 70.
На каждый километр этой российской артерии достанет легенд и преданий, песен и стихов. Да, это не Золотое кольцо, а ЗРЯЧИЙ ПОСОХ, который помог бы каждому россиянину твёрже стоять на родной земле, если бы смог он, заглянем немного вперёд, неторопливо пройти этот маршрут пешком или, в крайнем случае, проехать в дорожной кибитке, запряженной не очень резвой тройкой.
Год спустя выбирались мы как-то с Петром Дмитриевичем из Болдина в Москву через Васино. В те годы ходил ещё автобус от Васина до Вязьмы. До Васина из Болдина, это всего километров восемь, подвёз нас на школьной повозке Тит Петрович Новиков. Два часа езды до Вязьмы - это и путешествие в XVII век, так как мы проезжали Поляново, где был заключён с поляками мирный договор в 1634 году, и деревню, до сих пор именуемую Зарубежье, как-будто где-то рядом и сейчас проходит граница. На этом же участке находились связанные с воспоминаниями о войне 1812 года Сем-лёво и Славково и много, много другого.
От Сукромли до Полибина дорога шла по ровной террасе, прилегающей к невысокой гряде, которая обращена в сторону огромного открытого пространства поймы реки Осьмы. В 1941 году в этой гряде были устроены ДОТы.
Здесь ждали наступления фашистских орд, но напрасно. Построенный оборонительный рубеж оказался в трагическом Вяземском котле. В Болдино немцы въехали на мотоциклах без единого выстрела по южной дороге со стороны Ельни. И потянулись по Смоленской дороге нескончаемые колонны измождённых и израненных наших бойцов, попавших в окружение. Некоторым, наиболее отчаянным, удавалось укрыться в лесах, чтобы потом сплотиться в отряДы для организованного сопротивления врагу.
В рассказе Петра Дмитриевича чувствовалось, что он обошёл в Полибине чуть ли не все дома довоенной постройки, доискиваясь, не связаны ли они с историей партизанского движения. Из древних построек в Полибине ничего не сохранилось, но память Барановского хранила образ сказочного по красоте резного деревянного паникадила из деревянной церкви XVIII века села Благовещенского, территория которого вошла в границы Полибина. Этот шедевр резного искусства Барановскому удалось спасти от уничтожения, перевезя его в Болдинский музей, но позднее, при закрытии музея, оно было оприходовано губернскими властями и исчезло в неизвестном направлении. Дай Бог, не сгорело оно в печи, а хранится, возможно, в каких-нибудь запасниках или продано зарубежным ценителям Русского искусства.
Перейдя у Полибина пересохшее русло старицы Днепра, вышли мы на простор заливных лугов. Несмотря на темноту, ощущался былинный простор, что, видимо, ещё больше окрыляло повествования Барановского. Перенеслись мы в языческие времена, когда частенько видели эти края иноземных гостей.
Здесь проходил легендарный путь "Из Варяг в Хазары". Из Днепра вверх по реке Осьме поднимались купцы до волока в приток реки Угры и далее по Волге в Хазарское (ныне Каспийское море). На месте древнего волока сохранились сёла с названиями Волочёк и Подмошье. На этом же волоке было древнее городище Ховрач, которое мы тут же решили отыскать в ближайшее время.
И такая возможность выпала нам недели через две, когда добрейший Дмитрий Александрович Сергеев откликнулся на просьбу Петра Дмитриевича и прислал в Болдино трактор "Беларусь" с тележкой, позволив трактористу задержаться на выходной и доставить нашу экспедицию к древнему волоку. Пробирались мы туда по заросшим лесным дорогам, где не прошла бы ни одна машина. Пётр Дмитриевич был на "капитанском мостике", т.е. в кабине трактора, а члены экспедиции в устланной сеном тележке. Опорным пунктом нашей экспедиции было село Волочёк. Расположенное в живописной, пересечённой оврагами местности село отживало свой век. На месте порушенной церкви торчали остатки кирпичных фундаментов да ржавые полосы металлических связей. Село жило лишь за счёт лесопилки военного лесхоза. Вплотную к нему подступали могучие сосновые леса. В ближайшей округе мы отыскали множество остатков техники военных времён, чтобы пополнить создаваемый в Болдине музей.
На поиски городища выезжали несколько раз, беря в качестве проводников местных старичков, и каждый раз находили что-то очень похожее на городище, но скрытое густыми зарослями. По местным преданиям, каждый большой холм - городище. Возможно, так оно и было, ведь здесь проходил оживлённый торговый путь. Барановский говорил, что Ховрач - однокоренное слово с названием известного европейского торгового города Гавр. Множество городищ сохранилось на Днепре, Осьме и их притоках в Дорогобужском районе, и поэтому очень любил Пётр Дмитриевич наяву, а чаще, естественно, мысленно пускаться в путешествия в дивную страну Гардарику, как именовали нашу родину в древних сагах.
Открытое пространство заливных лугов накатило на Барановского воспоминания об усадьбах, сёлах и храмах, что видел он ещё своими глазами в не столь далёком прошлом на берегах Днепра. Напротив маршрута нашего перехода, на правом берегу Днепра, было когда-то имение Вистицких Елисеенки, естественно, с парком и церковью. Выше по течению село Благовещенское, ещё выше по Днепру знаменитое Николо-Погорелое, где поставил храм-мавзолей по заказу Барышниковых Матвей Казаков. И везде одна и та же картина - бурьян на месте великолепных построек. -"Какую Великую Культуру порушили", - с горечью вырвалось из его уст.
И это всё произошло, да ещё и продолжало происходить в 1960-е годы, на его глазах. Ещё свежи были в памяти ночные бдения в начале этого десятилетия на Преображенской площади в Москве, где не удалось отстоять действовавший храм XVII века, удостоенный мраморной доски "Охраняется государством". А впереди ещё ждал взрыв практически неизученного храма XVII века Иакима и Анны. Улица, именовавшаяся в честь этого храма Якиманкой, носила чуждое прозвище. Напротив пустыря, где стояла церковь, установлен бронзовый мужик с кулаком, как именуют москвичи этот злой образ Димитрова, давшего новое имя древней улице.
Неожиданно из темноты выплыли очертания небольшого деревянного моста. "Горбатый мост через реку Осьму, - пояснил Пётр Дмитриевич. - Это две трети нашего пути, можно немного отдохнуть". - Он достал фонарик из портфеля, который сам нёс всю дорогу и, несмотря на мои периодические попытки помочь ему в этом, не выпускал его из своих крепких рук. Осветил пригорок недалеко от моста на самом берегу Осьмы, который выбрали мы для привала. -"Некогда здесь была чайная, - вспоминал Пётр Дмитриевич, - и каждый путник мог отдохнуть и подкрепиться". С этими словами он погрузил руку в портфель и извлёк оттуда конфеты и остатки подсохшего кекса.
Всё это было положено, видимо, заботливыми руками Марии Юрьевны ещё в Москве. Много раз доводилось мне в последующем быть очевидцем сборов в дорогу Петра Дмитриевича, и каждый раз Мария Юрьевна подкладывала ему в портфель что-нибудь съестного, зная о том, что он часто забывал о пище и вспоминал лишь тогда, когда негде было поесть. Провожая Петра Дмитриевича, она не скрывала, что немножко отдохнёт и сможет спокойно поработать, отдавая дань своими трудами ярчайшим людям России XIX столетия - ДЕКАБРИСТАМ.
Напутствуя Петра Дмитриевича, Мария Юрьевна обычно говорила: "С Богом". И это была не просто расхожая фраза.
Я думаю, что вся жизнь Барановского была с Богом. Вряд ли он был церковным человеком, ни разу не видел я его молящимся, да и не помню, чтобы входя в действующий храм, он крестился. Но всей своей жизнью и служением ДЕЛУ Петр Дмитриевич более, чем иные рьяные церковные люди, исповедовал заповеди ХРИСТА. Он, пожалуй, как никто другой из наших соотечественников, потрудился во спасение Христианской Культуры. Внешние признаки христианина в годы разгула воинствующих безбожников могли только помешать спасению непреходящих ценностей. А вот когда вновь, начиная с 14 мая 1990 года, начала возрождаться церковная жизнь в Болдине монастыре, зазвучали сохранённые Барановским тексты молитвы пред мощами Преподобного Герасима, тропарь и кондак. Переиздано и Житие преподобного Герасима Болдинского Чудотворца, сохранённое другим Болдинским Чудотворцем - Петром Дмитриевичем Барановским.
Надеясь поработать дома в отсутствие Петра Дмитриевича, Мария Юрьевна была, конечно, права, так как, будучи в Москве, он сразу втягивал в сферу своих интересов всех его окружавших. И весь этот процесс, естественно, был без праздничных дней и выходных с краткими перерывами на ночное время. Телефонный звонок Барановского мог раздаться и перед самой полуночью, а говорить коротко, современным "телеграфным" языком он не умел. Длинные его монологи были очень повествовательны с аргументацией всех высказываемых положений и, несмотря на некоторую затянутость его словоизлияний, загорался часто в душе собеседника огонёк надежды и на своё участие в важном историческом процессе. Малых дел у Петра Дмитриевича не было, и любое, даже совсем незначительное действие он умело вплетал в монументальную историческую БАТАЛИЮ.
Однажды довелось мне присутствовать при телефонном разговоре Барановского с живым литературным классиком. Пётр Дмитриевич убеждал его присоединить свой голос в защиту рядовой застройки Москвы то ли в охранной зоне Крутиц и Новоспасского монастыря, то ли Большой Грузинской улицы. На решительные призывы Барановского тот, чувствовалось, отвечал, что надо беречь силы и вступать в борьбу, когда замахнутся на какое-нибудь значительное сооружение, вроде Василия Блаженного. На эту позицию маститого писателя Барановский отреагировал сравнением сноса рядовой застройки с положением о вреде частичных вырубок для сохранения леса. Этот убедительный довод подействовал на знатока Русского леса, но он уезжал на отдых в тёплые края, что порекомендовал также и Петру Дмитриевичу. Призывы отдохнуть, чему я был неоднократным свидетелем, действовали на Барановского как-то раздражающе и вызывали только горькую ироническую усмешку: "Ещё успеется, отдохнём". О каком отдыхе могла идти речь, когда дорог был каждый день и даже превращение субботы в нерабочий день затягивало решение многих важных вопросов.
Наш короткий привал на берегу реки Осьмы, которая с трудом различалась в темноте с нависшими над водой зарослями кустарника, располагал к явлению картин таинственных былинных сказаний. Казалось, вот-вот появится на воде гонец на челне с картины Николая Константиновича Рериха.
Это имя в те времена только начинало возвращаться на Родину, правда, первоначально гималайскими полотнами, но потом и замечательными картинами с видами памятников древних русских городов. Живописное крыльцо собора Вознесенского монастыря в городе Смоленске с полотна Рериха Барановский примерял в виде аналога для восстановления разобранного в начале XX века крыльца северной паперти трапезной палаты Болдина монастыря.
Возникшее в памяти на берегу реки Осьмы имя Н.К.Рериха было близко и дорого Петру Дмитриевичу не только как имя художника, историка и археолога, но и как имя человека, вознёсшего задачу охраны Исторического Наследия на уровень Общечеловеческой Мировой Проблемы. Непривычно сначала было слышать из уст Барановского рассказы о сотрудничестве с людьми, имена которых отстояли почти на целую эпоху и впервые были услышаны ещё на школьных уроках. Прошлые и нынешние времена сомкнулись для меня сравнительно недавно, когда на выставке, посвященной юбилею Апполинария Васнецова, неожиданно для себя увидел приветственное послание 1920-х годов юбиляру от Петра Дмитриевича с симпатичной карандашной зарисовкой деревянной русской церквушки.
Всегда добрыми словами вспоминал Барановский Алексея Викторовича Щусева, который, кроме своих архитектурных свершений, содействовал, по всей вероятности, вызволению Петра Дмитриевича из подвалов Лубянки. Кстати, прочитав несколько позднее очерк В.М.Пескова, где он пересказывает слова, якобы сказанные Барановским в тюрьме, о том, что, если снесут Василия Блаженного, он покончит собой, я был озадачен. Написанное Песковым не вязалось у меня с характером и деятельностью Петра Дмитриевича, наблюдать которого к тому времени довелось мне в различных ситуациях. На мой недоуменный вопрос он ответил: "Чепуха, они были бы только довольны, если бы я покончил с собой". Да, бороться до последнего, несмотря на утраты и потери, вот что было характерной чертой деятельности Барановского.
После передышки на берегу Осьмы шаги наши стали твёрже, пройдя ещё с километр по заливным лугам, вышли мы на хорошо утрамбованное, а местами и мощеное полотно дороги. "Здесь в лесу расположились военные лагеря", - пояснил Барановский улучшение дорожного покрытия. - "Дворяне"-, - пошутил он.
Тит Петрович позднее много нам рассказывал, как в конце 1920-х годов наведывались в Дорогобуж Будённый и Ворошилов для организации военных лагерей и стрельбища. С этой целью было выселено более двадцати деревень. Граница организованного военного лесхоза проходила за околицей Болдина, где висели устрашающие плакаты "Осторожно! Проход запрещён!"
Дневные стрельбы как-то особо не привлекали нашего внимания, а вот в ночное время было жутко, когда зависала вдруг осветительная ракета и гремели разрывы, от которых дребезжали оконные стёкла. Как на оккупированной территории.
Частенько нас пугали этой оккупацией: "Зря восстанавливаете, никаких туристов сюда не допустят". На что мы отвечали, что возрождение Болдина нужно не для привлечения иногородних и иностранных туристов, а в первую очередь для жителей Смоленщины.
Однако военные укрепляли свои позиции. В конце семидесятых годов местный гарнизон столь активизировался, что ретивый командир полка перегородил даже большак на выезде из города Дорогобужа шлагбаумом, не подумав при этом, что он перекрывает не простую дорогу к десятку населённых мест, а путь, соединявший многие века Россию с Европой. Слава Богу, что не видел этого своими глазами Пётр Дмитриевич. И так достало на его веку дикости и невежества.
Последний раз выезжал Петр Дмитриевич в Болдино осенью 1976 года. Он организовал экспедицию от реставрационной мастерской и пригласил при этом в путешествие писателя В.А.Чивилихина, который посвятил поездке целую главу в историческом эссе "Память".
Я не участвовал в этой экспедиции - это был год нашей размолвки с Петром Дмитриевичем. Одно недоразумение накладывалось на другое, а в результате администрация реставрационной мастерской при ВООПИиК, через которую осуществлялось научное и архитектурное руководство реставрационными работами в Болдине, не позволила мне выехать в летний сезон 1976 года на работы. Консервационные работы по первому ярусу трапезной палаты к тому времени были практически завершены, а раскопанные руины колокольни являли жалкий вид, так как памятник был разрушен практически до основания.
В центральном Совете ВООПИиК, который с 1969 года финансировал работы в Болдине, стали поговаривать о приостановлении работ "до лучших времён", не видя перспективы "оживления" восстанавливаемых сооружений. Но Барановский прекрасно понимал, что работы в Болдине нельзя останавливать ни в коем случае. Нельзя было нарушать с трудом налаженное взаимодействие Смоленской реставрационной мастерской, Смоленского педагогического института, с 1969 года посылавшего в Болдино студенческие отряды, и московской реставрационной мастерской при ВООПИиК, созданию и становлению которой он отдавал уйму времени и сил. Потеряв надежду увидеть на своём веку государственную реставрационную мастерскую, отвечавшую научным принципам работы на памятниках архитектуры, он со всей своей колоссальной энергией взялся за формирование реставрационного подразделения в рамках общественной организации. Он надеялся, что удастся разработать принципы и экономические стимулы, которые поощряли бы качественную, научно обоснованную практику производства работ, чтобы выгодно было "лечить" памятник, а не уничтожать подлинные, но состарившиеся части сооружения. Пётр Дмитриевич всегда делал ставку на разумное начало, а в выигрыше пока оказывалась "генеральная линия", и утверждаемые в РК КПСС "бурнаки" и "Чернышевы" превращали вынашиваемую в мыслях ШКОЛУ РЕСТАВРАЦИИ в обычную строительную контору.
Неурядицы с мастерской, попытки прикрыть работы в Болдине, надвигавшаяся слепота Петра Дмитриевича окончательно подорвали силы Марии Юрьевны. Она скончалась в июне 1977 года. Не довелось, к большому сожалению, пожить ей в отдельной комнате в угловых помещения больничных палат Новодевичьего монастыря, куда незадолго до случившийся трагедии, перебрались Барановские. Пустынно стало в ещё необжитых комнатах. Сколько интереснейших историй услышал я из уст Марии Юрьевны, сколько добрых советов! Несмотря на своё полное погружение в XIX век, она очень живо интересовалась современной действительностью. "Вы член партии (естественно КПСС)?", - как бы ненароком спрашивала она у гостей. Неоднократно, будучи свидетелем таких вопросов, я слышал два варианта реакции Марии Юрьевны на ответы. Если пришедший говорил, что он член партии, Мария Юрьевна отвечала: "Что ж, чем больше будет порядочных людей в партии, тем лучше". Чаще были, конечно, ответы "Нет", и Мария Юрьевна говорила: "Ну и правильно".
И вот звонок Петра Дмитриевича: "Марии Юрьевны нет". Конечно, в этот период только добрые дела могли как-то поддержать его силы. Бригада каменщиков со Славой Киселёвым во главе (теперь он, естественно, Вячеслав Николаевич) и группа из добровольных помощников реставраторов, оперативно сколоченная В.Д.Ляпковым, выехали в Болдино.
Откопанное в предыдущем году основание колокольни уже стало зарастать полынью и лебедой. Хозяйственные крестьяне, обречённые доживать свой век в неперспективной малой Родине, уже присматривали, как приспособить в дело досточки и кирпич, оставшиеся от реставраторов. Однако, вопреки стратегическим планам "преобразователей", мы не стали дожидаться "лучших времён" для Болдина, а продолжили трудиться в меру своих сил и возможностей.
Шурфы по периметру колокольни открыли следы развитого цоколя памятника, переходящего через два разновеликих параллельных валика в первый ярус сооружения. Он был скрыт позднейшими наслоениями и, естественно, не мог быть обмерен Барановским в довоенное время. В первый год нам удалось укрепить основание и восстановить четыре грани колокольни до уровня подоконников первого яруса. Конечно, сделано было немного, но, самое главное, были начаты работы по возрождению уникального древнерусского сооружения - шестигранной столпообразной звонницы.
Сохранившиеся к началу 1960-х годов фрагменты колокольни - предмет особой любви и интереса Барановского. Многотонные кирпичные глыбы были прочны и на многих из них выявлялись конструктивные и декоративные элементы. Пётр Дмитриевич видел в колокольне, как и в Троицком соборе
Болдина монастыря, авторство Фёдора Коня. Он говорил, что "почерк" Фёдора Коня невозможно перепутать с работой другого мастера, как невозможно перепутать стихи А.С.Пушкина со стихами его современников. Поэтому восстановление колокольни Барановский рассматривал не только как возможность сохранения замечательного архитектурного сооружения, но и как материализацию эфемерной легендарности великого русского зодчего в качестве церковного мастера.
Градостроительное искусство Фёдора Коня известно и до сих пор поражает сохранившимися башнями и стенами Смоленского кремля, пусть местами обветшавшими, а местами слишком "забронированными" облицовкой из современного жестко формованного большемерного кирпича. Известно оно и разобранными, но запёчатлёнными на многих рисунках и чертежах стенами и башнями Белого города Москвы. Документального же подтверждения авторства Фёдора Коня по церковному сооружению, к сожалению, нет до настоящего времени. Звеном, которое связывало в единую творческую цепочку сооружения Белого города с ансамблем Болдина монастыря, была для Барановского шестигранная башня Белого города, возвышавшаяся поблизости с местом, ставшим роковым для Москвы. Здесь сооружения древнего Алексеевского монастыря были разобраны, освободив площадку для могучего Храма Христа Спасителя, принесенного в своё время в жертву коммунистическому идолу. След провала циклопического замысла был оформлен в виде чаши бассейна "Москва". В папке с материалами по колокольне Болдина монастыря у Петра Дмитриевича была и репродукция с картины Аполлинария Васнецова "Семиверхая башня Белого города в XVII веке". Та самая шестигранная башня, редкий для русского каменного зодчества план которой был использован и при строительстве колокольни в Болдине, что вполне можно рассматривать как почерк мастера.
Шестигранный план, естественно, уменьшает площади внутренних помещений сооружения, что не столь существенно для звонницы и городовой башни, но зато обеспечивает богатство ракурсов столпообразного творения, свидетельствуя о незаурядности зодчего.
Ставить вопрос о восстановлении колокольни, именно о восстановлении, а не о строительстве её заново по сохранившимся обмерам и фотографиям, позволяли Барановскому фрагменты древней кирпичной кладки, покоившиеся на территории монастыря. "Колокольню можно "склеить", как археологи склеивают из черепков амфоры и кувшины", - запальчиво обрушивал он свой созидательный пыл на приезжавших в Болдино поинтересоваться или поучаствовать в реставрационных работах. С трудом верилось в реальность замыслов Барановского, видя уверено снующих между фрагментами по склонам руин овечек из болдинского стада, которое, несмотря на запреты пасти скот на территории монастыря, частенько пробивалось к богатому монастырскому разнотравью. Но у Петра Дмитриевича уже зрел план действий.
На ноябрьские праздники 1968 года я помог ему составить ситуационный план расположения фрагментов и обмерить наиболее интересные из находившихся на поверхности руин. За зиму с 1969 на 1970 год я выполнил макет колокольни из пенопласта в масштабе 1:20. Художник М.Н.Гребенков нанёс на поверхность макета изображения крупных фрагментов. Работа была завершена ко времени. В мае 1970 года в Москве в помещении музея архитектуры имени А.В.Щусева проходила сессия московских реставраторов. В один из дней первым по расписанию был доклад Барановского. Его обстоятельное, часа на полтора выступление об истории становления научных методов реставрации памятников архитектуры на примере работ в Болдинском монастыре в 1920-е годы завершалось предложением восстановления колокольни монастыря путём "склеивания" из сохранившихся фрагментов. Это предложение было поддержано решением Методического совета при Министерстве культуры СССР.
Готовя в 1972 году обоснование для начала финансирования работ по колокольне, мне пришлось, конечно, более основательно аргументировать предложение, базируясь на положениях Афинской хартии реставраторов, в которой впервые в 1931 году была сформулирована допустимость восстановления руинированных памятников лишь методом анастилоза, то есть путём возвращения на свои места сохранившихся, но разрозненных фрагментов. Этот метод был отработан архитектором Балоносом на памятниках Афинского Акрополя в 1920-е годы, однако строительный материал афинских сооружений был значительно прочнее плинфы и кирпича памятников русской архитектуры, которые терзались к тому же более тяжёлыми климатическими условиями. Вот почему закончилась неудачей попытка использовать метод анастилоза А.В.Щусевым при реставрации церкви Василия в Овруче в начале XX века.
Очень сожалел Пётр Дмитриевич о нереализованных возможностях использования подлинных фрагментов памятника при реставрации Черниговской Пятницы, так как они были разобраны местным населением до начала работ. И просто возмущался он прорабским методам организации работ в Ново-Иерусалимском монастыре, в результате которых фрагменты памятников, взорванных в Великую Отечественную войну, были превращены в щебень и вывезены в отвалы.
Масштабность болдинской задумки Барановского поражала. Его убеждённость в возможности возрождения колокольни и постоянный поиск путей проведения работ на современном уровне превращали фантазии в реальность. Даже будучи заточённым слепотой в стенах своей обители, он живо интересовался работами и с нетерпением ждал каждую новую фотографию из Болдина. Вглядываясь глубокими, карими, но, к сожалению, потерявшими способность видеть глазами, он каким-то внутренним чувством угадывал контуры восстанавливаемого первого яруса колокольни. Конечно, самое радостное известие для Петра Дмитриевича было в конце сезона 1979 года, когда на переходе от первого ко второму ярусу нами были вмонтированы на свои места в "тело" колокольни первые пять фрагментов памятника.
Не успокаивался Барановский в своей келье. Негодуя на слепоту, вооружившись самым чёрным карандашом "Люмограф", выводил он крупными буквами, не желавшими складываться в ровные строки, обоснование на восстановление Троицкого собора Болдина монастыря, считая проводившиеся работы по колокольне важным аргументом в методике сохранения главного сооружения монастыря. Однако эти дни отстояли от времени нашего ночного перехода более чем на десять лет.
Впереди замерцали робкие огоньки ламп накаливания. Мы подходили к тихому, спящему Дорогобужу. "Эта часть города именуется Гусинец", - оживил Пётр Дмитриевич сонный строй частных домишек, тянувшихся вдоль улицы.
Дорогобужане сберегли в своей памяти и такие названия отдельных частей города, как Святоручье, Ямщина, не очень-то пользуясь новоявленными именами улиц и переулков. Здесь не угодили городские власти и реформаторскому духу Т.П. Новикова, так как его дом, дом истинного большевика, оказался на улице, получившей имя Плеханова.
Мы шли главной улицей города с восточной окраины в его западную часть. Пройдя горбатый мостик через Святой ручей и миновав главный перекрёсток города, который в те годы был даже без светофора, так как ещё не был восстановлен на старом месте мост через Днепр, мы подошли к основанию могучего городища. Конечно, я видел только мрачный, тёмный массив по левой стороне улицы, но весомые эпитеты Петра Дмитриевича внушали уважение к скрытой во тьме старине. Миновав ещё один мост, перекинутый над речушкой Ордышкой, мы повернули налево и в глубине переулка подошли к двухэтажному дому. "Вот и гостиница, - сказал Пётр Дмитриевич, - до войны в этом здании помещался дорогобужский музей". Барановский показал мне слева от здания место, где, по словам бывших сотрудников музея, были закопаны перед приходом немцев серебряные изделия из коллекции музея, в том числе и принадлежавшие Болдину монастырю. После войны тайник оказался пуст. Так что неведомо до сих пор, где находятся предметы церковной утвари, место которым, конечно, в возрождающейся обители.
Хозяйка гостиницы приветливо отворила нам дверь, признав в голосе Барановского знакомого постояльца, и проводила нас на второй этаж в большую комнату, где ещё пустовало несколько коек. Погружение в свежую постель было приятным завершением ночного перехода, но спать нам оставалось всего часа четыре. В восемь нужно было начать обход "парадных подъездов", где решались в зарегулированном обществе судьбы малых и больших начинаний.
До начала настоящего пробуждения были ещё годы и годы, пробуждения, опьяняющего нахлынувшей информацией, готовой как в бурные весенние времена, не только избавить от сковавшего плена, но и натворить бед, вовлекая в поток молодых неопытных пловцов. Немного не дожил Пётр Дмитриевич до этого времени. Он оставил нас 12 июня 1984 года.
Часто в последние годы сидел он одиноко, погрузившись в собственные мысли с невидящими, как бы опрокинутыми внутрь зрачками. Это, видимо, были времена самых тяжёлых раздумий о прожитой жизни. К счастью, не видел он бестолковщину творящегося вокруг: мерзостную клоунаду кремлёвских старцев на рубеже 1980-х годов и сооружение чудовищного монстра - Дорогобужского объединения "Минудобрения", превратившего его родину в экологически опасную зону.
Всю свою жизнь Барановский собирал, изучал, а главное, боролся за спасение и сбережение всего, что делает человека ЧЕЛОВЕКОМ. Поистине "Покровом над руинами" можно назвать его подвижническую деятельность в период разгула большевизма.
Дай Бог последующим поколениям возродить по крупицам, сохраненным славными людьми Земли Русской, в числе которых и имя ПЕТРА ДМИТРИЕВИЧА БАРАНОВСКОГО, ход естественного созидательного развития нашего многострадального ОТЕЧЕСТВА.

Болдино-Москва, апрель-сентябрь 1991 года